Я долго разглядываю фото и никак не могу понять, что в этом парне нашла Крис. У нее много поклонников, вот правда много. Но никто ей не подходит. Она никому не дает даже шанса приблизиться. Так что же зацепило ее в этом, мягко говоря, страшненьком мальчике?
— Ммм, — я подбираю слова, чтобы выразить свое мнение максимально тактично, но, видимо, тактичность не мой конек. — Какой-то он прыщавенький.
— Эй! — кричит Крис и выхватывает телефон. — Нельзя так говорить! Это буллинг. Или шейминг. Что-то типа того.
— Как ты сказала? Були чего?
— Буллинг. То есть травля. Не читала что ли школьные брошюры? Ты принижаешь человека за его внешность. Так делать нельзя. Человек не выбирает, с каким лицом ему родиться. И вообще внешность не главное!
Легко рассуждать о внешности, когда у тебя с ней все в порядке. И не это ли мы все делаем с Чудиком? Да, он чертовски странный. Но заслуживает ли он плевков в свою сторону?
— Просто он слишком страшненький для тебя, — начинаю я оправдываться. — Он тебе не пара.
Крис убирает волосы с лица в тугой хвост и подходит ко мне так близко, что я носом утыкаюсь в ее щеку.
— Смотри, — говорит она. — У меня тоже прыщи. Смотри-смотри. Хорошо разглядела? Так что, я теперь тоже страшилище?
— Нет у тебя никаких прыщей, — смеюсь я и отстраняюсь от подруги. — Не придумывай. Ты красотка!
— Вообще-то у меня есть прыщи!
— Где? Ничего не видно.
— Если тебе ничего не видно, еще не значит, что я не страдаю. Знаешь ли, когда у человека болит желудок или печень, этого тоже не видно. Но, может, хотя бы иногда надо спрашивать о чувствах других?
Крис смотрит на время. Да, наша встреча в туалете слегка затянулась, и я уже представляю, как буду изображать пищевое отравление перед учителем, который обязательно спросит, почему меня так долго не было.
— Ты так ноешь о своих проблемах, Соф. Но почему-то даже не допускаешь мысли, что у других людей тоже есть проблемы. Мир не крутится вокруг тебя, пойми наконец. И будь добрее. Не превращайся сама знаешь в кого.
Когда Крис уходит и оставляет меня наедине со своими мыслями, я отрываю метровый кусок туалетной бумаги, смачиваю его водой из-под крана и стираю свою надпись. Буквы размазываются по кафелю, оставляя кровавый след, и теперь не понятно, что же там было написано.
5.2
Я всматриваюсь в окно Чудика с крыши своего дома. Бордовые занавески колышутся на сквозняке. До чего же блевотный цвет. Надеюсь, что Чудик появится или даст хоть какой-то знак. Но его нет. Только бордовые занавески колышутся в пустой комнате. Я не вижу, но чувствую.
Жду полчаса, потом еще час. Все бесполезно. Нужно признать, что я — очень фиговая подруга. Настолько фиговая, что даже школьный изгой предпочтет остаться в изгнании, чем в моей компании. И то, что Чудик не пришел, вполне ожидаемо. Если бы меня унизили в школе, я бы…
— Наша сделка расторгнута, — говорит Чудик, сгорбившись в проеме полутораметровой двери, что ведет на крышу.
Чудик мнется возле двери и никак не решается зайти на крышу.
— Я пришел только для того, чтобы сказать, что наша сделка расторгнута.
— Но почему? — спрашиваю я, пытаясь изобразить святую невинность.
Сейчас — самый подходящий момент, чтобы вычеркнуть Чудика из своей жизни. Он больше не будет нести всякую чушь и позорить меня перед друзьями. Но что-то в этом парне не дает мне отпустить его. И я не знаю, то ли это обещание сделать меня звездой, то ли что-то другое.
— Ты еще спрашиваешь?! — кричит Чудик и подходит ближе. — Забыла, как унизила меня утром?
— Но я ничего не сделала. А за поступки Тима отвечать не могу.
— Вот именно, ты ничего не сделала. Этого вполне достаточно, чтобы разочароваться в человеке. Друзья так не поступают.
— Да что ты вообще знаешь о дружбе? У тебя нет друзей!
— У меня есть друг! — и он тут же поправляется: — Был друг. В моей первой жизни.
Слушать эти сказки без смеха просто невозможно. Реинкарнация — допустим, переселение душ — возможно. Но вечная жизнь самоубийц — это что-то новенькое. И если бы так и было, разве не это писали бы на брошюрах для отчаянных? Ведь тот, кто не хочет жить, точно не согласится на такую аферу.