— Ты думаешь, что со мной никто не хочет дружить, потому что я странный? — спрашивает Чудик.
— Разве дело не в этом?
— А может, это я ни с кем не хочу дружить и всячески отталкиваю людей от себя? То, что со мной происходит, напоминает летний лагерь, когда кто-то из сотрудников приезжает со своим ребенком. Первая смена проходит круто. Ты находишь друзей, вы веселитесь и клянетесь в вечной дружбе. Танцуешь свой первый медляк под «The Unforgiven», держишь ее за руку и робко целуешь в щечку. А через 21 день все, кто был тебе дорог, уезжают жить свою жизнь дальше, оставляя тебя в пустоте. На вторую смену приезжают новые ребята, и ты уже осторожничаешь. Потому что через 21 день они тоже тебя покинут. И к четвертой смене ты уже никого к себе не подпускаешь. Не потому, что не хочешь заводить друзей, нет. А потому, что терять близких — самое страшное в жизни. Так лучше совсем их не иметь. Только если в летнем лагере всего четыре, по ощущениям бесконечных, смены. В Аду самоубийцы — это и правда целая вечность. Моя вечность — длинною в 17 лет.
— Так зачем тебе я?
— Затем, что в конечном счете все бессмысленно, если тебе не с кем разделить сегодняшний день.
После секундной паузы Чудик говорит:
— Я думал, что в тебе что-то есть. Хотел помочь вытащить это наружу. Но я ошибся. Ты такая же, как все. А из уникального в тебе — только отпечатки пальцев.
Вспоминаю слова Тима: держись от него подальше. И принимаю этот вызов. Мы должны стать друзьями, как минимум, чтобы насолить этому придурку.
— Неужели я настолько плоха, что даже не заслуживаю второго шанса?
Чудик смеривает меня оценочным взглядом. Видимо, решает: есть во мне что-то или я — пустая трата времени. Настолько пустая, что даже имея впереди вечность, лучше потратить ее на кого-то другого.
— А если ты снова меня обманешь? — спрашивает Чудик.
— Дай свой телефон, — говорю и протягиваю руку.
— Зачем?
— Просто дай свой телефон.
Я беру телефон Чудика и делаю совместное селфи, где улыбаюсь самой счастливой улыбкой, какую только могу изобразить.
— Вот, — говорю, возвращая телефон, — Если я тебя обману, покажи всем это фото. И скажи, что мы друзья. Так тебе точно поверят. Мир? — я боюсь коснуться его, но все равно протягиваю руку, изображая дружелюбие.
Чудик все еще недоверчиво смотрит на меня, а затем жмет мою руку:
— Мир.
Его рука не такая противная, как я представляла. И чем дольше мы стоим, то ли держа друг друга, то ли держась друг за друга, тем тверже я ощущаю землю под ногами. Страх уходит, а вместе с ним и вся моя ненависть.
— Что ж, — говорю я, первая вырываю свою руку и подхожу к папке с рисунками. — Вот. Давай твори свое волшебство. Я хочу первое место на Летнем фестивале и грант Академии искусств.
Чудик идет следом за мной, но не обращает внимания на рисунки. Вместо этого он дотрагивается до моего виска и говорит:
— Пока ты будешь хотеть этим местом, у тебя ничего не получится. И только когда желание зародится здесь, — его рука едва касается моей левой груди, — у тебя все получится.
— И? — спрашиваю я в недоумении.
— Пока это все, что тебе нужно знать.
— В смысле это все? Вот ты меня сейчас облапал, и произойдет какое-то волшебство?
— Волшебство не случается само по себе. Любое волшебство — это дело рук самого человека.
— Так что же мне сделать, чтобы наконец-то победить?
— Писать. Другим способом картина на свет не появится. Поэтому — просто писать. И помнить: прежде чем получится что-то стоящее, сто раз не получится ничего и еще сто раз получится фуфло — и это нормально.
Чудик смотрит на время и говорит, что ему пора. Когда он скрывается в дверном проеме, на меня опять накатывает эта дурацкая «Right Here Waiting». Как будто какой-то дьяволенок специально включает ее в моей голове.
5.3
В классе ИЗО темно и душно. Что-то давит в области груди, и я не могу свободно дышать. Возможно, это всего лишь нехватка кислорода из-за наглухо закрытых окон. А возможно, все дело в охах и вздохах моих одноклассников, что раздаются при смене кадров проектора. Ужас, еще ужас и совсем уж кошмарный ужас. Все это дело рук великих художников. Чертовых гениев, которые смогли рассмотреть прекрасное в безобразном. Или психов, вывернувших свою душу наизнанку.