— Из-за любви.
— Глупость какая, — смеюсь я, — совершить самоубийство из-за любви.
Я смотрю на список людей, которые уже давно умерли. А может, никогда и не жили. Что стоило Чудику выдумать все эти истории? Как я проверю правдивость его слов? Пока никаких идей. Но я притворяюсь, что верю.
— Знаешь, — говорю, — иногда я представляю, что на других Планетах по телевизору показывают нашу жизнь как сериал. А каждый человек — это главный герой собственного шоу. Поэтому я думаю, что бы такого сделать, чтобы инопланетянам было интересно следить за моей жизнью, чтобы они не переключали канал. Мне кажется, нам всем надо жить так, как будто кто-то смотрит на нас ради удовольствия. Кто-то далекий ищет поддержки, понимания и просто хочет знать, что он не один такой придурок во Вселенной. Я ошибаюсь и терплю крах каждый день, да, но ради своих зрителей продолжаю пробовать еще и еще, чтобы они тоже не сдавались.
Чудик наклоняется так близко, что мы чуть не касаемся лбами — в последний момент я успеваю отпрянуть. Но затем немного поддаюсь вперед, чтобы он смог прошептать на ухо:
— Никому больше не рассказывай. Твой сериал из психушки не будет таким рейтинговым.
И мы смеемся. Как будто и правда старые добрые друзья.
5.5
Крис заплетает колосок из моих остриженных волос, после чего подносит зеркало.
— Ну, — говорит она, — все не так уж и плохо.
Сиреневые кудри выбиваются из прически и топорщатся в разные стороны. А «хвостик» едва доходит до плеч. Еще никогда в жизни я не выглядела настолько ужасно.
— Это полный отстой, — говорю я, стягиваю резинку и кручу головой туда-сюда, пока прическа не распадается.
Крис помогает распутать кудряшки, а затем проводит мягкой щеткой по волосам.
— Но цвет-то ничего, — говорит она. — Да?
— Ага. Если меня засунуть в куст сирени, я легко с ним сольюсь.
Волосы Крис всегда прямые и уложены в аккуратную прическу, даже распущенные они ведут себя как надо, а не как хотят. Ее одежда выглажена и сидит точно по фигуре. А танцевальные движения отточены до нельзя. Здесь, в ее идеальной комнате, все разложено по порядку и у каждой вещи есть свое место. Если сейчас ворвется фотограф из «AD Magazine», ничего не придется менять и поправлять. Щелчок камеры — и снимок можно сразу отправлять на обложку интерьерного журнала. Но что меня больше всего раздражает — Крис совсем не старается. Она просто делает. Даже ее дурацкий блог, в котором она теперь рассказывает о макияже, становится популярнее.
— Готова? — спрашивает Крис.
Она держит швейную иголку и ватный диск, смоченный спиртом. Крис думает, что я боюсь. Но это не так. Меня не страшит ни физическая боль, ни то, что что-то может пойти не так.
— Давай уже сделаем это, — говорю я и убираю волосы с левого уха.
Крис протягивает полотенце, и я зажимаю его в зубах, на случай если будет невыносимо больно. Но иголка входит так легко и быстро, что я вообще ничего не чувствую. И только когда капелька крови падает на рукав байки, понимаю, что все готово. Крис берет «гвоздик-сердечко» и бережно вдевает в новую дырку. И мы меняемся местами.
— Только не попади в ту точку, — говорит Крис и останавливает мою руку, когда я собираюсь протереть ухо спиртом.
— Не бойся, — отвечаю я, хотя делаю это впервые, а вся наша подготовка — это картинки из интернета.
— Легко говорить. Это ты у нас бесстрашная.
Крис зажимает полотенце в зубах и закрывает глаза, как будто это спасет от боли. Я нежно ввожу иголку в мочку уха, а затем вдеваю второй «гвоздик-сердечко». Крис чуть-чуть взвизгивает, и по ее щеке скатывается слеза. Но вообще держится она молодцом.
Мы клянемся, что будем лучшими подругами вечно. И даже взрослая жизнь, что вот-вот случится, не сможет нас разлучить.
В момент дружеских объятий и розовых соплей в комнату заходит Алина и застывает в дверях.
— Что здесь происходит? — спрашивает она.
Алина хоть и младше нас, но совсем не глупа. Она смотрит на окровавленную иголку, а затем на обнимающихся нас — и все понимает.
— Ох, и влетит тебе от мамы! — говорит Алина.
— Ты не посмеешь ей сказать, — Крис вырывается из моих объятий и угрожает пальцем сестре.