— Где моя домашка по литературе?
— Она еще не готова, — шепчу я все тише. — Осталось дописать пару абзацев.
— Принеси сочинение к последнему уроку. И тогда твоя тайна, возможно, умрет со мной. Ой, смотри, какая игра слов получилась: ты умрешь и твоя тайна умрет.
Я молчу. Не хочу ввязываться в словесную перепалку. Это не поможет, только разозлит Мию. А она слишком много знает.
— Черт, — говорит Мия, — из-за тебя ноготь сломала.
Она берет свой рюкзак, затем внимательно меня осматривает и, наконец, выдает шутку века:
— Ну, теперь я знаю, как выглядит фиолетовая корова.
Колокольчик! Это цвет колокольчик. Ты же художница, фля.
Мия снова склоняется надо мной и тычет указательным пальцем прямо в лицо:
— И не смей умирать до конца учебного года. Поняла? Потом делай со своей жалкой жизнью что угодно.
Иногда мне кажется, что я уже умерла и попала в Ад — класс ИЗО средней школы искусств. Неужели есть местечко хуже этого?
— У тебя вот здесь, — говорю я и показываю на уголок рта.
— Что здесь? — спрашивает Мия и трет кожу, только с другой стороны.
— Кажется, — наклоняюсь вперед и рассматриваю белое пятно, — это заварной крем от эклера.
— С ума сошла! Я не ем пирожные.
Мия вылетает из кабинета, и я обретаю покой на 20 минут большой перемены. Хватаю рюкзак, папку для акварели и спешу к выходу, попутно опуская письмо во «временную капсулу». Мне нужно срочно увидеть Крис.
— Муравская, — окликает меня Душная, когда я уже почти скрываюсь за дверью.
Фля... И какого флюгера ей от меня надо? Поправляю капюшон и подхожу к учительскому столу.
— Сними капюшон, — говорит Душная, — ты находишься в помещении.
— Нет, — отвечаю я.
— Софа, сними капюшон.
— Нет.
— Хочешь к директору?
— Не очень.
— Сними капюшон. В школе нельзя ходить в головных уборах.
— Правда? А если у меня рак, и мне пришлось побриться налысо? Тоже нельзя?
— Софа, я не собираюсь больше повторять.
Я снимаю капюшон, и яркие кудри рассыпаются по плечам.
— Почему? Твои? Волосы? Фиолетовые?
— Колокольчик.
— Что колокольчик?
— Этот цвет называется колокольчик, а не фиолетовый. Вы сами говорили, что мы, как художники, должны видеть оттенки.
— Мне все равно, как называется этот цвет. Ты выглядишь неподобающе для ученицы.
— А мне кажется, что это как раз в духе ученицы школы искусств. Называется самовыражение.
— Прекрати дерзить. Твоя мама видела, в каком виде ты ходишь?
Если скажу, что это мама меня красила, и именно она посоветовала подержать оттеночный бальзам подольше, Душная все равно не поверит. Поэтому я просто мычу, тем самым сообщая: да, видела.
— И что она сказала?
— Отрастут.
— Пожалуй, с этого я и начну родительское собрание, — говорит Душная и оставляет пометки в своем ежедневнике.
— Ой, да делайте что хотите, — отвечаю я и разворачиваюсь к выходу.
Чувствую, как телефон вибрирует в кармане байки. Могу поспорить, что это звонит Крис.
— Постой, — Душная снова меня окликает, и я замираю. — Почему тебя вчера не было на сеансе у психолога?
— Ну, я заканчивала работу для Весеннего фестиваля, — отвечаю, не поворачиваясь.
— Что на этот раз рисовала?
— Писала, — поправляю я и вот теперь поворачиваюсь. — Художники пишут, а не рисуют.
— Так что же ты писала?
— Как обычно.
— Надеюсь, как обычно — это не труп невесты с отрубленной головой?
— О! Спасибо за идею, — и я расплываюсь в улыбке.
Нам говорят: будь собой. Не смотри на звезд, не создавай себе кумиров, не копируй других. Просто оставайся собой. Каждый человек прекрасен таким, какой он есть. А потом эти же люди добавляют: только не крась волосы в фиолетовый и чудищ не пиши. Пиши цветочки и радугу. А еще сними черную футболку с черепом и надень вот это коралловое платье. Ты же девочка!