— Какого флюгера? — не выдерживаю я и вскакиваю с кресла.
Лиля оборачивается и смотрит на рисунок.
— Красиво, правда?
— Но это мой рисунок!
— Ага. Я знаю.
— Верните сейчас же!
— Не могу. Я купила его.
— Но это мой рисунок! Вы не могли его купить!
Я тянусь за рисунком, чтобы снять, но не достаю — рамка висит слишком высоко. Эта чертова дьяволица Лилит хохочет за моей спиной, а может, всего лишь в моей голове.
— Разве это не то, о чем ты так мечтала? — спрашивает Лиля. — Художники пишут картины, чтобы люди могли их покупать и вешать в своих домах и офисах. Подумать только, тебе всего 17, а ты уже продала свою первую картину. Этот факт будет шикарно смотреться в твоей биографии и вдохновлять юных художников через 20-30-40 лет.
— Но я ничего не продавала.
— Да, согласна. Мне пришлось пойти на хитрость и подговорить твою маму. Но сделка честная, и она того стоила. Я никогда не видела, как люди реагируют на успех в его первые мгновения. Честно признаться, думала, что они прыгают от счастья, визжат от восторга, плачут слезами радости, в конце концов. Но возмущения? Хм. Твой рисунок висит здесь — это признание. Ну хорошо, пусть будет начало признания. Только ты почему-то не рада.
Я не рада, потому что не верю в этот успех. Мой рисунок никогда бы не оказался на стене Лили, если бы я не была ее пациентом. Она повесила его туда не потому, что он крутой, а потому, что хочет меня вылечить. Это разные вещи.
— Почему ты так любишь живопись? — спрашивает Лиля и готовится делать пометки.
Когда я молчу, она поднимает на меня глаза и задает вопрос еще раз:
— Почему ты хочешь стать именно художником?
— Потому что у художников нет редакторов, — отвечаю я наконец, и это чистая правда. — Кому-то нравится, кому-то нет. Но никто не посмеет заставить художника заменить отрубленную голову, — я киваю на свой рисунок, и Лиля оборачивается, — на горсть винограда. Никто не посмеет вырезать то, что хотел сказать автор. И прикрываться при этом цензурой.
Лиля быстро что-то черкает в своем блокноте, и в этот момент комната снова наполняется противными звуками «Right Here Waiting». Я закрываю уши ладонями, только бы не слышать, и зажмуриваю глаза, как будто бы это тоже может помочь. Самое странное, что помогает, и музыка действительно замолкает. А потом кто-то трогает меня за предплечье, мне ничего не остается, как открыть глаза и вернуться в эту реальность.
— С тобой все в порядке? — спрашивает Лиля.
Ну, а кто же еще это мог быть?
Если я сейчас скажу, что снова слышу музыку, дьяволица Лилит добавит мне еще какой-нибудь диагноз в историю болезни, и я окончательно застряну в этом кабинете.
— Да, все в порядке, — отвечаю я. — Просто не выспалась.
— Тебе нужно сдаться.
— Что? — не понимаю о чем речь.
— Бросай свои художества, — говорит Лиля и, довольная собой, облокачивается на спинку кресла. — Очевидно же, что это не твое.
— Что? — я ни то что бы не понимаю о чем речь, просто удивлена резкому повороту.
— Ты можешь биться в эту точку всю жизнь и так ничего не добиться. Так к чему эти жертвы? В мире много других занятий. Уверена, ты найдешь то, что тебе по душе.
Лиля встает, подтаскивает кресло к стене, становится на него коленом и снимает мой рисунок. Она держит его в руках, рассматривает, а затем бросает передо мной на стол.
— Ну, правда же, — говорит Лиля, — это полный отстой.
Я кусаю себя за щеку. А потом она произносит самые страшные слова на свете, которые до этого момента звучали лишь в моей голове.
— Тебе никогда не стать художником.
Ощущаю во рту металлический привкус крови. Так разбиваются мечты. И хочется плюнуть в рожу тому, кто сказал, что если очень-очень сильно захотеть, то у вас все получится. Потому что не получится. Как бы сильно ты не хотел. Мы получаем то, чего не хотим, чего всячески стараемся избежать.
— Поэтому, — говорит Лиля, — забирай свой рисунок. Мне он не нужен.