Беру рисунок со стола и прижимаю его к груди. Я хочу казаться сильной и смелой, но ничего не могу поделать со слезами, что уже катятся по щекам. Отворачиваюсь в надежде, что Лиля их еще не заметила, и полубоком иду к двери. Тянусь к ручке, но грозная фигура демонической психологини преграждает мне путь.
— Какая же ты…
Лиля не договаривает слово, но я знаю, что там должно быть: тупая. Потому что я именно такая.
— ...легковерная.
Она сжимает мои плечи, и от этого становится легче — как будто кто-то собирает кусочки меня в одно целое. А затем усаживает обратно в кресло.
Какой стыд и срам. И я начинаю рыдать еще сильнее, всхлипывая при мысли, что на меня кто-то смотрит. Самое время достать телефон и снимать мой позор, чтобы потом посмеяться вместе с остальными.
— Что это сейчас было? — спрашивает Лиля.
Она протягивает мне стакан воды и терпеливо ждет, пока я успокоюсь и смогу нормально говорить.
— Я… — мой голос все еще дрожит, и живот колышется туда-сюда, — я никогда не стану художником, — говорю последнее слово, и меня накрывает новая волна слез.
Твои мечты не глупые.
— Кто тебе такое сказал?
Я стираю слезы с лица и молча тычу пальцем в Лилю.
— А кто я такая, Соф? Может, я великий искусствовед? Или известный художник? Или хотя бы умею держать кисточки в руках? Нет, я вообще ничего не смыслю в искусстве! Так почему же ты позволяешь вершить свою судьбу человеку, который не разбирается в этом деле? Если ты будешь слушать каждого, кто что-то тебе советует, ты проживешь ужасную жизнь. Потому что она будет чужой, а не твоей.
Лиля снова наполняет стакан водой и протягивает мне.
— Я — психолог, — говорит она. — Я не имею права говорить тебе, что делать, и раздавать советы. Да и никто не имеет таких прав.
— Тогда зачем вы здесь? — спрашиваю сквозь слезы.
— Чтобы сказать тебе, что ты со всем справишься.
— Так я все-таки стану художником? — спрашиваю я и поднимаю на нее глаза, чувствуя себя котом из «Шрека».
Лиля перекладывает бумажки на своем столе, а затем открывает по очереди шуфлядки — она что-то ищет.
— Сейчас я найду свой хрустальный шар, и мы все узнаем.
Но никакого шара нет, она опять меня дурачит. Лиля подпирает голову кулаком и долго-долго смотрит мне в глаза. По ощущениям — целую вечность.
— Я не знаю, — говорит она наконец и тяжело вздыхает. — Никто не знает.
А затем протягивает руку и забирает у меня рисунок. Я не сопротивляюсь.
— Но я хочу, чтобы это осталось у меня.
Лиля пододвигает кресло к стене, становится на него коленом и вешает рисунок обратно. А потом поправляет юбку и усаживается напротив меня.
— Когда-нибудь, — говорит она, — мои внуки продадут его за миллион долларов.
— Или миллиард?
— Или миллиард.
И я улыбаюсь. Хочу, чтобы этот сеанс поскорее закончился. Чтобы вернуться домой и снова сесть рисовать. Сейчас мне нужно именно это.
— А вообще, человеческое восприятие — удивительная вещь. Я говорю, что мне нравится твой рисунок, а ты считаешь это враньем. Но как только я называю его отстоем, ты ни на секунду не сомневаешься в истинности моих слов. Мы слышим то, что хотим услышать. То, что сами считаем правдой. Хитрый мозг всегда найдет тысячу подтверждений наших убеждений.
Ее взгляд то и дело падает на мое запястье. На толстый кожаный браслет, что скрывает зловещую тайну. На самом деле, не зловещую. Не ту, о которой она думает.
Я касаюсь браслета — дразню ее. Ну, давай же. Сделай хоть что-нибудь. Спаси меня! Разве не это твоя работа — оттаскивать от края пропасти тупых подростков, которым чего-то не хватает в этой жизни? Если я когда-нибудь вырасту, пожалуйста, пусть не забуду, что когда-то была ребенком.
И Лиля заглатывает наживку. Она хватает меня за запястье и стягивает браслет.
— Это…
Теперь я знаю, как выглядит разочарование.
— Я не резала вены, — отвечаю я и прикрываю шрам браслетом. — Этот ожог от плойки. Ну знаете, ей еще волосы накручивают.
И тут понимаю, что допустила фатальную ошибку. И Лиля это тоже понимает. Мои кудрявые волосы — наследство от папы. Плойка принадлежит маме. И единственная причина, по которой она оказалась в моих руках…