— Ты ищешь что-то конкретное?
— Ага, — отвечаю я, не отрываясь. — Себастьяна Баха.
— Здесь такого точно нет.
Но я все же нахожу пластинку и протягиваю ее Чудику.
— Skid Row, — читает он на обложке, как будто впервые слышит это название.
— А солиста зовут Себастьян Бах. Это псевдоним, конечно. Настоящее имя Себастьян Бьерк, что и, правда, похоже на Баха. Ты совсем не знаешь свою музыку.
— Потому что это не моя музыка.
— А чья?
— Это папины пластинки. Он музыкант, — говорит Чудик и на секунду замолкает. — Был музыкантом.
— Он… — мне так неловко задавать этот вопрос, но я должна, — умер?
— Нет. Просто ушел. Но по ощущениям, да, умер.
— Мне очень жаль, — говорю первую банальщину, которая приходит в голову.
— Да все нормально, — отмахивается Чудик и улыбается. — Он все равно ненастоящий. И мать ненастоящая. В моей жизни больше нет ничего настоящего. Во всех моих жизнях.
Его улыбка притворна. Но это не мое дело. Я здесь, чтобы выиграть конкурс, о котором совсем забыла. Лезть в чужие семейные драмы и залечивать раны Чудика мне точно ни к чему.
— Поставишь? — я киваю на пластинку. — Никогда не слушала Skid Row на виниле.
Чудик сдувает пыль с проигрывателя, ставит пластинку и замирает с иглой в руке.
— Вот эту, — показываю на «I Remember You».
Звук трещит, но я узнаю эту песню. А на припеве на меня накатывает волна воспоминаний о прошлом лете. И как Тим трясет челкой под гитарное соло. Если музыка — это не машина времени, то что тогда?
Песня резко обрывается, и в воздухе повисает тишина. Я ловким движением стираю слезу, чтобы Чудик ничего не заметил.
— Наверное, тут царапина, — говорит он и вертит в руках пластинку. — О! Сейчас кое-что включу.
Чудик перебирает пластинки, достает одну и ставит ее на проигрыватель. Мелодия тут же заполняет комнату и пробирается прямо под кожу. Это что-то незнакомое, но мне определенно нравится. Песня, которую я никогда не слышала раньше. Песня, которая навсегда будет связана с этим днем и с этим человеком.
— Дай посмотреть, — я тяну руку к обложке.
— Вот эта, — Чудик показывает на The Goo Goo Dolls «Iris».
Ирис? Серьезно?
Ищу песню в гугле и пробегаюсь по тексту. Я не обращаю внимания на то, что она о наслаждении моментом и сегодняшнем вечере, о том, что мир его не понимает, а героиня поймет, о вечности, которую он готов отдать за нее. Не думаю, что Чудик пытается передать мне какое-то зашифрованное послание. Нет. Я думаю, это очень странно, что в песне с названием «Iris» этот ирис ни разу не встречается. Или Ирис — это она?
— Красиво, — говорю я, потому что вижу, что Чудик ждет какой-то реакции. — Но мне уже пора.
— Я был не прав, когда опубликовал то фото.
— Ага.
Что бы он сейчас ни говорил, уже ничего не исправить. Вся школа видела мою довольную рожу в компании Чудика. И я не смогу доказать, что это было не по-настоящему. И вообще никакие мы не друзья. И тем более не лучшие. Нет-нет, все, я официально и навеки вечные зачислена в тусовку лузеров.
— Просто я очень сильно на тебя разозлился. Когда ты меня продинамила. Опять.
Что ж, я тоже была не права. Могла хотя бы предупредить Чудика, что не приду. Что выбрала Тима, а не конкурс. Конкурс! Постоянно забываю, зачем я здесь.
— Проехали, — говорю я. — Так как мне выиграть конкурс?
— Написать картину, — Чудик повторяет свою заезженную пластинку.
— Да. Но какую?
— Вспомни свою самую большую боль…
И я вспоминаю: Тим.
— … и напиши о нем, — заканчивает Чудик.
Он что умеет читать мысли?
— Как ты понял?
— Что понял?
— Что я думаю о нем.
— Тебе 17. Что еще может болеть у подростка?
Раздается легкий стук в дверь и только когда Чудик говорит «да-да», на пороге появляется его мама.
— Ребятки, — говорит она. — Уже довольно поздновато.
— Ага, — отвечаю я и бросаю взгляд на часы — почти полночь. — Я как раз ухожу.
В лифте первым делом проверяю телефон и вижу миллиард пропущенных звонков от мамы. Женщина, которая до сегодняшнего дня не интересовалась, где и с кем ее дочь, наконец-то, вспомнила, что она мать. Еще никогда в жизни мне не было так страшно идти домой. Но ведь я не сделала ничего плохого. Неужели мама отдаст меня в детдом из-за фото с Чудиком?