— Я думал: что же останется после меня? Было так много планов и желаний что-то сделать, так много исписанных стихами тетрадей. Но я ничего не довел до конца. Говорил себе, что надо еще постараться, то, что есть, недостаточно хорошо — времени еще полно, я все успею довести до совершенства. И вдруг оказалось, что времени больше нет. А единственный след, который я оставлю в истории, — незаживающий шрам на сердце родителей. И я, — Чудик приседает, и внутри у меня все сжимается, — прыгнул.
Он скользит на куске отвалившегося рубероида, но остается стоять на ногах. Я хватаю Чудика за локоть и впиваюсь острыми ногтями в голую кожу.
— Ты доведешь меня до поседения, — говорю.
— Сэкономишь на краске.
— Несмешно.
Мы возвращаемся к стене с граффити, подальше от края крыши. Больше никаких прыжков.
— Вот и вся история, — Чудик разводит руки, а затем снова садится, облокачиваясь на стену, и берет гитару.
— Я думала, в то время секса вообще не было, — я сажусь рядом с ним. — До свадьбы в смысле. Целомудрие и все такое.
— Не было интернета, чтобы про него писать. И доступной контрацепции, чтобы без последствий. А секс был всегда.
— И девушки тоже, да?..
Чудик ладонью ударяет по струнам, заглушая звук.
— Ну что за гендерные стереотипы? — и улыбается.
В смущении я отвожу взгляд и прислушиваюсь к мелодии, что наигрывает Чудик. Это что-то совсем незнакомое. Но очень приятное для уха.
— Ты не чудовище, — говорю я. — Не хотеть секса — это нормально.
В его взгляде повисает немой вопрос, и я решаю уточнить:
— Я гуглила.
— О! — удивляется Чудик. — А я уж подумал, что ты сейчас сделаешь признательное заявление.
— Нет, — смеюсь я и толкаю его в плечо, — не сделаю. Но я не вижу в этом проблемы. Не хочешь, как хочешь — только твое дело. Но неужели тебе никто не нравится? Или не нравился? Школьная пора и без отношений?
— Я однолюб. И я, правда, не понимаю, зачем заводить отношения с человеком, с которым ты не хочешь создавать семью и прожить всю жизнь вместе. Как можно сказать: «Я люблю тебя» — а потом: «Прости, но я больше не люблю тебя». А?
— Разве все отношения должны становиться «серьезными»? Это может быть короткий, но очень искренний роман, о котором ты будешь вспоминать в следующих жизнях. И это не значит, что этот роман неважен или чувства были ненастоящими.
— Не. Не хочу снова и снова объяснять, кто я есть. Все равно асексуалов принято не замечать и считать ошибкой природы. В глазах общества мы по-прежнему остаемся неправильными. Есть нормы, которым нужно соответствовать, если ты хочешь, чтобы тебя принимали. Все давит-давит-давит. Понимаешь? Я застрял здесь. И выхода нет.
— Мир меняется.
— Сколько еще жизней мне нужно прожить, чтобы не просто знать, что я нормальный, но и почувствовать это?
Я лишь пожимаю плечами.
Встаю и начинаю наворачивать круги по крыше. В движении ко мне приходят самые лучшие идеи. Думай, Софа, думай. Выход должен быть. И тут меня осеняет.
— А что, если, — говорю я чуть громче, чем следовало бы, — это вообще никакой не Ад?
Чудик заносит руку над струнами, но так и не ударяет по ним.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, когда ты умер в первый раз, тебя кто-нибудь встречал с табличкой «Добро пожаловать в Ад»?
— Нет.
— Ты подписывал какие-то документы кровью?
— Нет.
— Значит, это не конец. Ты сам назвал это место Адом. Ты сам создал свой Ад. Но мы не знаем этого наверняка.
— Самоубийцы попадают в Ад без очереди. И навсегда. Точка.
— Ой, еще одна байка, чтобы подчинить человечество и держать людей в страхе. Короче, мы знаем, что мы ничего не знаем. Но это не означает, что мы не можем попробовать. Если Каролина сказала, что на крыше произошел несчастный случай, как написано в статье, значит, тебя хоронили, как обычного смертного. Я, конечно, не разбираюсь во всех этих ритуалах. Возможно, она своими словами подтолкнула тебя к прыжку, но, возможно, она и оставила приоткрытой черную дверь. Что, если это не Ад, а что-то вроде Чистилища, из которого можно выбраться?
— Например, как?
— Я не знаю. Ты из нас самый умный.