Доктор Кто спрашивает у экскурсовода: «Как бы вы описали место Ван Гога в истории искусства?» И экскурсовод говорит: «Для меня Ван Гог самый замечательный художник из всех. Определенно известнейший и величайший художник всех времен. И мой самый любимый. Непревзойденно умел работать с цветом. Он превращал боль своей измученной жизни в восторженную красоту. Боль несложно изобразить. Но использовать страсть и боль, чтобы изобразить восторг и радость и великолепие нашего мира. Никто и никогда такого не делал. Возможно, никто и не сделает. Я считаю, что этот странный, безумный человек, который бродил по полям Прованса, был не только величайшим художником, но также и величайшим человеком кто когда жил».
Ван Гог слышит каждое слово о себе. Слова, которые он так мечтал услышать в свое время. Он плачет. И это слезы радости.
— Если бы мы знали, что то, что мы делаем сегодня, будет иметь смысл в будущем, — говорю я, не обращаясь ни к кому конкретному.
— Будущее не должно определять тебя в настоящем, — говорит Тим. — Ты либо делаешь то, что тебе нравится, либо не делаешь.
— Но я хочу знать, что то, что я делаю, действительно важно.
— Если оно важно для тебя, этого уже достаточно.
— Легко говорить, когда у тебя куча прослушиваний в сети.
— Да вы заткнетесь или нет? — снова поворачивается та девчонка.
— Просто однажды я решил, что больше не хочу жить в ожидании будущего, — говорит Тим, игнорируя одноклассницу. — Я буду делать то, что я хочу и как хочу.
— Просто так ничего не бывает. Разве не нужно бороться за место под солнцем?
— Это ты так привыкла, что нужно бороться, чтобы тебя заметили. Участвовать в дебильных школьных конкурсах и пытаться доказать, что на что-то способна. Ты хочешь стать вторым Ван Гогом? Но почему ты не хочешь стать первой Софой Муравской?
— Я не это имела в виду.
— Делай. Но делай, потому что тебе нравится. А не потому что через сто лет тебя будут прославлять в учебнике по истории искусств и печатать твои картины на носках.
— В отличие от тебя, мне не плевать на результат.
— Ты еще не устала от собственного перфекционизма? Отстань уже и от себя, и от других.
— Как твоя Вероника? — неожиданно выпаливаю я.
— Она не моя. Знаешь ли, я умею дружить с девушками. А что, ревнуешь?
— Еще чего!
Я поворачиваюсь к экрану, но там уже идут титры.
— Твой парень вон там, — говорит Тим и палочкой от чупа-чупса указывает в центр зала. — Если тебе интересно.
— Он не мой парень. И вообще... — я хочу сказать, что Чудик не заводит отношения из-за своей асексуальности, но тут же осекаюсь. Это не мой секрет.
— Ну, как скажешь.
— А ты ревнуешь что ли?
— Я? — Тим роняет палочку от чупа-чупса на пол. — Ревную? К нему?
В зале зажигается свет, а Тим так и не успевает ответить на мой вопрос. Мы просто молча смотрит друг на друга, пока Чудик не подходит к нам первым.
— Софа, — говорит Чудик.
И только сейчас я отрываю взгляд от Тима и перевожу его на Чудика.
— Ты не отвечал на сообщение, — говорю я.
— У меня разрядился телефон, — отвечает Чудик. — Что-то случилось?
Я все знаю. Его секрет больше не секрет. И я очень разочарована. Но Тим так взвинтил меня, что решаю пока оставить эту тему.
— Нет, — говорю. — Я просто волновалась.
И удаляю в чате гневное сообщение, чтобы он не прочел его, когда зарядится телефон.
Глава 9. Сакура
9.0
Папа довозит меня до школы и помогает вытащить с заднего сиденья картину, надежно упакованную в картон. Из-за рамы и стекла она весит неприлично много.
— Точно сама донесешь?
— Да, точно.
Он тянется ко мне, чтобы обнять на прощанье, но я уклоняюсь. Не люблю эти щенячьи нежности, особенно перед всей школой. Пальцами вжимаюсь в сверток с картиной и убегаю, бросив короткое пока.
— Софа!
Я оборачиваюсь на папин голос и замечаю у него в руках мою папку для акварели.
— Ничего не забыла?
Папа вытягивает руку вперед, подавая знак стоп. А затем сам подходит ко мне и передает папку. На этот раз увернуться не получается. Папа сжимает нас с картиной в объятиях, колкой щетиной касаясь моей щеки. От него пахнет борщом со сметаной. Вот только борщ мы никогда не готовим.