— Это офигенно!
Не знаю, что такого разглядел там Чудик. Небрежные линии, акварельные кляксы и еще тысяча недочетов. Все это сделано наспех. Без красоты и претензий на вечность. А только чтобы перестало зудеть.
— Это так просто… — говорю я без намека на кокетство.
Я не жду, что меня кто-то похвалит за эту работу. Потому что делала ее не ради похвалы. Мне вообще все равно, кто и что подумает. И подумает ли вообще.
— Что значит так просто?
Он подходит к мольберту и проводит пальцами по выпуклой от краски бумаге.
— Ты должна отправить ее на конкурс!
— Нет! Ни за что!
— Ты должна! Именно этот рисунок говорит о тебе!
— Это просто… это просто…
Я не могу сказать ему, что рисунок на мольберте — часть моей терапии. Иначе мне придется признаться, почему я вообще на ней оказалась. Но в глазах Чудика мне хочется сохранить хотя бы остатки своей нормальности.
— Посмотри, здесь пятно от поплывшей акварели, — говорю я. — Такое нельзя отправлять на конкурс. Профессиональное жюри сразу раскусит подделку.
— В каждом шедевре есть изъян. Именно изъян и делает работу шедевром.
— Нет и еще раз нет.
— Тогда я предлагаю сделку.
— Еще одну сделку? Дружить с тобой становится опасно.
Чудик довольно потирает ладони. Он что-то задумал. И кажется, очень этим гордится.
— Ты отправляешь на конкурс этот рисунок…
— А ты?
— А я исполняю на конкурсе свою песню. Я же успею сегодня подать заявку?
— Ты правда пойдешь на это?
— Ради тебя на что угодно.
Чудик не был готов выйти на сцену, чтобы спасти свою душу, заплутавшую в лабиринте земного Ада. Но он готов сделать это ради меня. Ради меня. Кто-нибудь когда-нибудь делал что-нибудь ради меня?
— Договорились, — я протягиваю руку, и мы заключаем очередную сделку.
Я хочу, чтобы Чудик вышел на сцену и спел свою песню. Я хочу, чтобы все увидели, что он не такой уж и чудик. Я хочу, чтобы эта карусель остановилась и ему исполнилось 17 лет и 14 дней. А затем 17 лет и 15 дней. Ради этого я даже покажу миру неидеальный рисунок, забравший мою боль.
— Надо поменять рисунки в раме, — говорит Чудик.
— Только быстро, мы и так уже опаздываем.
Я разрываю картонную упаковку и достаю Медузу Горгону с лиловыми волосами-змеями. Снимаю задник и меняю рисунки.
— Подожди, — говорит Чудик, всматриваясь в изображение, занявшее место Медузы. — Это что… Он?
10.1
— Это что?.. — спрашивает Ника, когда мою картину вывешивают в школьном холле среди остальных участников. — Это Тим?
— Я же говорил, — полушепотом произносит Чудик, за что получает от меня легкий шлепок по руке.
— Тебе пора подавать заявку, иди давай, — говорю Чудику, затем поворачиваюсь к Нике: — Нет, это не Тим.
— Дайте-ка я посмотрю, — Мия с распечатанной шоколадкой Ritter Sport с изюмом, орехом и ромом в руках пробирается сквозь толпу, которая уже собралась в холле.
Она всматривается в картину, морщит нос и скользит взглядом на карточку с подписью автора. А затем Мия откусывает шоколадку и оборачивается ко мне.
— Это что, ты нарисовала? — спрашивает она, пережевывая.
И снова откусывает шоколадку.
— Ну да, — отвечаю я.
Я жду хоть какой-то реакции. Восхищения, унижения. Жду, что Мия скажет хоть что-то. Но она молчит. Просто смотрит на картину и молчит. А затем с еще большим остервенением откусывает шоколадку, как будто это моя голова.
Толпа народа, как завороженная, стоит напротив моей картины и молчит. Да что там все рассматривают?
На рисунке парень и девушка соприкасаются лбами. Что-то тянет их друг к другу, а что-то отталкивает и не дает коснуться губами. Их кожа слезла с половины лица, обнажив голый череп. Пустые глазницы, которые каждый наполнит своим смыслом. И только фиолетовые бутоны-граммофоны переплетают полуживые тела.
— О! Это ж я!
Я оборачиваюсь на голос Тима и говорю: