Федору Афанасьевичу Дьякову природа подарила недюжинный ум, он был начитанным человеком. В нашем доме хранились разные книги, в том числе и запрещенные советской властью дореволюционные издания А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, некоторые сборники С. А. Есенина, других писателей и поэтов. Интеллигенту по своей сути, отцу было трудно дышать в обстановке взаимного подсиживания, открытого и тайного предательства, насаждаемой в станице новой властью. Мглистые тридцатые годы запомнились семье моего отца, как и всем жителям Марьинской, мероприятиями по коллективизации. Помню тревожные рассказы родственников о том времени. Все жили в предчувствии нависшей опасности. Каждую минуту существования людей отравлял унизительный, никогда не отпускавший страх. Страх порождал двойную жизнь: одну — личную, естественную, обыкновенную, другую — официальную, превращавшую сердечных, добрых людей в винтики государства.
Коллективизация оставила на отцовском подворье в буквальном смысле пустое пятно. Члены созданной в станице сельхозартели, охваченные азартом экспроприации чужой собственности, положили глаз на деревянные зерновые амбары деда Афанасия, которые стояли на фундаменте, сооруженном из огромных камней-валунов. Артельщики разобрали амбары и вывезли их за околицу с намерением построить в поле хозяйственные блоки для полеводческой бригады, сельхозартели и фермы. Но вывезенный лес так и не был использован: часть его растащили, часть сгнила сама по себе. Зато восторжествовал принцип: «Мир — хижинам, война — дворцам». На огромном пустом подворье остались осиротевшие «дворцы»: родительский дом, окруженный валунами, да так называемая времянка, притулившаяся к каменному забору.
Я думаю, что отца не мог оставить равнодушным факт потери добра, нажитого дедом Афанасием. И, наверное, он задавал себе вопросы, на которые никто не давал ответа: «Почему открытый грабеж станичников называется коллективизацией? Почему амбары деда Афанасия так быстро опустели, и никто не закладывает в них зерно для будущей посевной? Почему он с братьями ютится в неприспособленном помещении, а в отчем доме хозяйничают люди, которых еще вчера казаки брезгливо называли голью беспортошной?»
Немудрено, что при таком способе ведения хозяйства на страну скоро накатил голод. Урожай 1932 года был если не самым богатым, то во всяком случае неплохим. Труженики обобществленных полей надеялись получить хорошую компенсацию за свой труд. Вместо этого начальство выдало колхозникам «встречный план» по хлебозаготовкам. Неумеренное усердие местных властей и малограмотных активистов привело к тому, что в сусеках не осталось ни одного зернышка. Люди остались без хлеба, а колхозные лошади без фуража.
Сегодня уже доподлинно известно, что голодом были поражены важнейшие зерновые районы страны, прежде всего Украина, Северный Кавказ, Поволжье, а также Казахстан. Бедствие не обошло стороной Южный и Средний Урал, Центральное Черноземье, Западную Сибирь и некоторые другие регионы. Согласно справке ОГПУ от 23 февраля 1933 года, самый сильный голод охватил 21 из 34 кубанских, 14 из 23 донских и 12 из 18 ставропольских районов (47 из 75 зерновых). По некоторым данным, жертвами этой беспрецедентной в истории России трагедии стали от 7 до 8 млн. человек. Вполне естественно, что голод 1932–1933 годов был «засекречен». На страницах газет в лучшем случае обсуждались трудности проведения хлебозаготовительных кампаний, вызванные «саботажем кулаков» и другими «объективными» причинами. На самом же деле голод начала тридцатых был искусственно «организован» сталинским руководством. В Советском Союзе имелось достаточное количество зерна для обеспечения сельского населения хлебом до следующего урожая. Засухи 1931 и 1932 годов не могли вызвать массового недорода зерна, аналогичного недороду 1921 года. Думаю, что наступление голода явилось результатом насильственной коллективизации. К голоду привела проводимая советским руководством политика хлебозаготовок, направленная на изъятие хлеба из деревни и служившая интересам форсированной индустриализации.