1933 год оставил одну из самых глубоких отметин в моей семье. Отец, мама и пятилетний брат Александр превратились в живые скелеты, от них остались кости, кожа да душа. Но именно душа помогла выжить! Выжить самостоятельно, потому что государство не искало резервы для спасения умирающих людей, не объявило тревогу, не намечало мер по борьбе с голодом. Напротив, из динамиков неслась бодрая музыка, звавшая трудящихся на бой во имя социализма, звучали речи, направленные против иностранных агентов и шпионов, мешавших законопослушным гражданам делать свое доброе дело. Руководство страны лезло из кожи вон, чтобы создать атмосферу пира, непрерывного праздника, сменяющих друг друга торжеств. Требовались красочные декорации, чтобы заслонить ими истинное положение дел. Этой цели служили, в частности, «картины благоденствия», написанные художниками Пластовым и Герасимовым и названные одинаково — «Колхозный праздник». На них изображены обильно накрытые столы, призванные «широко и свободно» представить обстановку избыточного изобилия. Колхозную идиллию воссоздавали также «художественные» полотна, подававшие в оптимистическом жанре «праздника еды» сцены кормления женщинами своих младенцев во время полевых работ. Даже столетие со дня гибели Пушкина стало поводом для большого и пышного празднества. По повелению свыше, нищету драпировали в одежды всеобщего изобилия, страх и отчаяние прикрывали наигранной и безудержной радостью, а тиранам и жестоким функционерам придавали черты мудрых человеколюбцев. В Кремле очень хотели, чтобы в головах людей нарисованный мир успешно конкурировал с миром реальным.
Но мир реальный все равно брал свое. Люди рождались, женились, умирали — в общем, делали свои земные дела. Отец женился в 1926 году, когда ему было двадцать лет. Несмотря на то что его семья влачила жалкое существование, над ней дамокловым мечом висело обвинение в принадлежности к зажиточному слою. С такой «славой» работать в станице было невозможно. Чтобы как-то выжить, отец в 1937 году решил перебраться с семьей в Кабардино-Балкарию. Там, в колхозе имени В. М. Молотова селения Средний Куркужин, что находилось примерно в пятидесяти километрах от станицы Марьинской, в пойме реки Золки, он работал главным бухгалтером. В конце 1939 года семья переехала в село Благовещенское, что под городом Прохладным.
Прохладная — это станица Терского казачьего войска, до революции входившая в Азово-Моздокскую оборонительную линию. С развитием железнодорожного узла, строительством и вводом в эксплуатацию нескольких заводов и предприятий станица была преобразована в город, ставший центром Прохладненского района, куда вошло и Благовещенское. Отец сначала работал в сельском потребительском обществе главным бухгалтером, а затем бухгалтером в местном райпотребсоюзе. Население Благовещенского составляли в основном украинские переселенцы, общавшиеся «на хохлацком» языке.
В Благовещенском нас встретили настороженно, я бы сказал, не совсем доброжелательно. К нам относились так, как везде относятся к чужакам. Все три года мы снимали одну комнату в хате с земляными полами. В другой комнате хранился хозяйский хлам. Нас с братом мало трогала убогость жилища. Самое главное, считали мы, чтобы в семье были покой и уют. Но это место жительства я запомнил на всю жизнь. Дело в том, что хата стояла рядом с кладбищем: могилы начинались прямо за ее стеной. Когда мы с братом оставались одни, при керосиновой лампе или свече, он пугал меня кладбищенскими ужасами. После его страшных рассказов не хотелось оставаться в закрытом пространстве: приятнее было сидеть во дворе, озаренном лунным светом. И я старался не смотреть в сторону могил с крестами.
Всего в Кабардино-Балкарии мы прожили пять лет — до октября 1942 года. Наша семья с чувством глубокой благодарности вспоминает кабардинцев, поддержавших нас в тяжелые годы. Уверен: отец с домочадцами выжил только благодаря помощи этих добрых и бескорыстных людей. Целых пять лет я провел среди кабардинских детей, гулял с ними по окрестностям и купался в реке Золке. Мне было хорошо, и я не ощущал затхлой атмосферы культа личности вождя, в которой пребывала тогда вся страна. Отец рассказывал, что у них в райпотребсоюзе имя Сталина превозносилось до небес. Все тайком спрашивали друг у друга: «А что, Сталин — это царь?» Везде висели портреты «вождя всех времен и народов». А под портретами, словно тати в ночи, орудовали сталинские сатрапы, огнем и мечом искоренявшие инакомыслящих, неугодных или неудобных. Вспышками молний приходили известия об арестах знакомых или сослуживцев.