Андрей Иванович по-прежнему вел активный образ жизни, работал, как говорится, от зари до зари, не покладая рук, не привередничал, довольствовался тем, что давал ему Бог. Характер у него не изменился — так и остался пылким и горячим. Как-то раз он топором завалил соседскую корову, которая неоднократно травила капусту на принадлежавшем лесничеству огороде. Сделав это, он пошел к соседу и по-мужски строго и лаконично стал обговаривать условия возмещения ущерба. Соседу ничего не оставалось делать, как принять участие в торге, поскольку в тот момент вступать в перепалку с дедом было просто опасно — можно было попасть под горячую руку. Хорошо, когда человек без ущерба для своей цельности многослоен. Просто беспечный смельчак — этого маловато, но коли есть самолюбие, страстность, непримиримость, — из такого материала строится незаурядная личность.
Андрей Иванович предпочитал добротную, наваристую пищу. Особенно любил он первое блюдо, в котором должно быть много мяса или половина жирной курицы. Все это вкусное великолепие дед заедал, не морщась, красным стручковым горьким перцем, а запивал кружкой ледяной ключевой воды. Иногда позволял себе стаканчик араки. Однажды внук Александр, мой старший брат, поставил ему на стол стакан с обычной холодной водой. Он выпил, помолчал — да как даст кулаком по тарелке! Лапша и разлетелась в разные стороны. Очень не любил, чтобы домочадцы делали не так, как ему было нужно.
Однажды на покосе случился у Андрея Ивановича приступ мочекаменной болезни (было ему уже 80). Надо было полежать в больнице, полечиться, но он не выдержал и сбежал оттуда прямо в больничной пижаме. Врачи вызвали моего двоюродного брата, Михаила Акулова, сообщили ему об этом происшествии, попросили найти беглеца. Нашли деда на вокзале. Когда его спросили, зачем он это сделал, ответ был коротким: «Ну да! Пока я буду лежать в больнице, моя бабка будет гулять!»
В середине 1950-х дед еще иногда вспоминал о своей службе в личной охране императора, о христосовании на Пасху с Николаем II и императрицей Александрой Федоровной, о полученных от них подарках, о впечатлениях от пребывания в Зимнем дворце и Петергофе. На вопросы о том, что ему давали Георгиевские кресты, дед отвечал, что на месячное денежное содержание полного Георгиевского кавалера он мог купить корову. Незадолго до смерти Андрей Иванович просил меня побывать в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, на стенах которого размещены специальные мраморные доски. На них с 11 апреля 1849 года заносятся имена Георгиевских кавалеров. В Георгиевском зале я бывал неоднократно, но обнаружить нужную фамилию на парадных стенах, когда вокруг тебя масса народа да бдительная кремлевская охрана, было просто невозможно.
Андрей Иванович не отличался религиозным фанатизмом, но был верующим, чтил христианские праздники и периодически посещал храмы: православный и армянский грегорианский, расположенный рядом. Мне кажется, он носил Бога внутри себя и никому не позволял копаться в своей душе. Он так и жил, начисто лишенный таких людских пороков, как жадность, стяжательство, равнодушие, злоба и ненависть.
Все, кто деда знал близко, понимали, что их земляк воплощает в себе высокую и благородную добродетель. Всей своей жизнью, всеми своими делами Андрей Иванович показывал наглядный пример доброты и этим как бы говорил: «Эй, люди! Посмотрите, какими мы должны быть все!» Но отчуждение к власть предержащим он так и не смог преодолеть. У Михаила Александровича Шолохова в «Тихом Доне» есть точные слова, сказанные Григорием Мелеховым после демобилизации из Красной Армии: «А мне и до се все неясное». Все ли было ясно Андрею Ивановичу, сейчас не ответит никто. Но мне казалось, что он доживал свой век с какой-то едва уловимой душевной горечью.
Рассказывая сейчас о нем, я все время боюсь ошибиться, сказать что-то не так, сделать неправильные акценты. Да и можно ли вообще себе позволить, во имя лучшего, подробного, беспристрастного описания, быть безразличным к собственной истории, где каждая жилочка бьется своим, но таким родным для тебя ритмом? Истории, где каждый вздох, сделанный давным-давно твоим ближайшим родственником, заставляет вздыматься твою собственную грудь, переполняет твою плоть ощущением, которого не передать обычными словами?