В траве кипела своя жизнь, очень мало или совершенно не зависящая от человека. Едва дождавшись утра, я покинул свое пристанище и направился в пойму реки Малки, где, как я знал, были огороды (отданные позже ученической бригаде колхоза «Заветы Ильича»), а значит — помидоры, огурцы и капуста.
Насытившись дарами земли, я устроился в стоявшем здесь шалаше. Ночью сквозь ветки шалаша проглядывало бездонное черное небо, усеянное звездами. Тогда, лежа на спине, я впервые задумался о тайнах бытия, даже не подозревая, что человечество уже многие сотни лет бьется в бесплодных попытках найти ответ на ту загадку, которая именуется жизнью. «Что происходит на далеких звездах? Кто управляет их движением? Бесконечен ли мир, или когда-нибудь все исчезнет?» — с этими мыслями, протекавшими медленно и легко, как облака по небесному своду, я погружался в глубокий сон. Прошло еще около полутора суток.
Первой стала меня разыскивать тетя Анастасия Афанасьевна. Как оказалось, корову обнаружили на следующее утро: она дошла до дому самостоятельно и спряталась неподалеку, под навесом, в соседнем огороде. А о моем исчезновении маме сообщили только на вторые сутки, и она бросилась меня искать. Господь всегда простирает свою длань над праведниками. Меня, сонного, нашли в шалаше на четвертые сутки: место моей лежки выдал тете кто-то из огородников. Меня не били и не ругали, а только спрашивали: «Зачем я это сделал?» Я не мог вымолвить ни слова, не мог объяснить причину своего поступка, такое меня одолело отчаяние. Ведь корова — это все, что у нас было, это была наша кормилица. Потом, правда, мы ее все-таки продали за бесценок из-за отсутствия кормов.
Я жил в нашей мазанке практически один, в условиях полной, неограниченной свободы: мама от зари до зари была на работе, брат все время уезжал то на учебу, то на работу. Иногда даже не хотелось идти домой, особенно после наших мальчишеских сборищ, на которых всегда находились охотники рассказать страшные истории. Летом, охваченный неосознанными детскими страхами, я засыпал в кювете рядом с нашей хибаркой, чтобы только не оставаться в замкнутом пространстве темной комнаты. Ведь электрического освещения у нас не было вплоть до 1947 года, пока не была введена в строй Марьинская ГЭС с двумя агрегатами мощностью по 100 кВт. Строили станцию всей станицей по обязательному сталинскому плану преобразования природы. Каждой семье был определен объем работ. За выполнение установленной нормы выдавали несколько килограммов жмыха. Можно сказать, что первая «лампочка Ильича» вспыхнула в жилищах Марьинской благодаря бескорыстному труду всех станичников без исключения, в том числе женщин и детей.
А первый маленький радиоприемник «Рекорд» Бердского радиозавода появился у нас только в 1952 году.
Зимой в нашей комнате стоял невыносимый холод. Для замера температуры я пользовался, невесть откуда взявшимся, стеклянным трансформаторным термометром. Чтобы согреть немного воздух в комнате, я перед сном сжигал в печке охапку соломы. Потом быстро раздевался, надевал шапку и нырял под одеяло, навалив поверх него все, что попадалось под руку. Постель была холодной и влажной, поэтому засыпал я с большим трудом. Утром, прежде чем встать, я высовывал из-под одеяла термометр и мерил в хате температуру. Если зимой она была выше нуля — это уже хорошо, но порой температура опускалась до 2–3 градусов мороза. Питьевая вода в ведре покрывалась льдом. Вылезать из своей берлоги не хотелось. А надо было идти в школу.
Завтракал я чем бог послал. Чая и сахара не было. Иногда мама доставала ячменный кофе с цикорием. Мы его варили с молоком в кастрюле — сразу по 2–3 литра. Правда, горячий кофе я пил только при маме, а если ее не было, довольствовался холодным, заедая куском завалявшегося чурека. Другим напитком, заменявшим нам суп, был калмыцкий чай. Настоящий плиточный калмыцкий чай начали продавать в 1950-е годы, а до этого мы делали его сами из цветков иван-чая, которые собирали на речке. Мы заваривали сушеные лепестки, добавляли молоко и соль. Мама любила этот напиток. Вкус калмыцкого чая всегда возвращает меня во времена далекого детства.
Педагогическая наука, говоря о воспитании нормального человека, утверждает, что ребенку в детстве необходима «прививка» идеализма, и тогда неизбежные во взрослости житейская трезвость, самоанализ, нигилизм примут у него здоровые формы. В моем же детстве идеализма как раз и не хватало. Суровые реалии испытывали меня на прочность, и не было в них места ни ласке, ни простому человеческому состраданию. От нечеловеческих условий я «уходил» в себя, чурался людей, превращался в волчонка в полном смысле этого слова. На мир я тогда глядел не глазами — темными озерами невыплаканных, не показанных миру слез. Ни в одной исповеди не выскажешь всех болей и страданий, перенесенных мной в самые невинные детские годы.