Несмотря на малолетний возраст, я всегда требовал подобающего отношения к себе со стороны взрослых. Один показательный случай произошел вскоре после оккупации. В нашей станице был клуб, электричество в который подавалось от переносного движка. Я всегда крутился там, где тарахтело, помогал киномеханику. Как-то раз (не помню, по какой причине) Николай Федорович не пустил меня в кино. «Ну, ладно, — подумал я. — Посмотрим, чья возьмет». А тогда у киномехаников самым большим дефицитом считалась обычная электрическая лампочка. Я выждал пару суток и в одну из ясных ночей через окно забрался в клуб. В зале на проводе, протянутом из кинобудки, висел керамический патрон «Голиаф» с лампочкой мощностью примерно 150 ватт. Я обрезал провод — и был таков. На следующий день прихожу, как ни в чем не бывало, к киномеханику, а тот бурчит: «Какой черт здесь побывал!» Неделю «кина» не было. Потом Михаилу, моему двоюродному брату, стало жалко киномеханика: «Давай, я сам верну ему лампочку». Когда Николаю Федоровичу сказали, кто это сделал и почему, я стал ходить в кино постоянно и бесплатно.
Единственный человек, который относился ко мне с пониманием, была Анастасия Афанасьевна Кудрявцева. Я часто отогревался у нее на приветливой русской печке, она подкармливала меня, отдавала донашивать вещи Михаила. И в старших классах тетя выделяла мне кое-какую одежду, оставшуюся от Николая, среднего сына, расстрелянного немцами в годы войны. Люди в нужде всегда особо чувствительны и памятливы на проявленную к ним ласку. Ее помощи я никогда не забуду. От нее, как говорили встарь, исходило неизъяснимое очарование, какое-то внутреннее свечение. До сих пор помню ее улыбку, выражение глаз, стать, походку. Мы жили одной семьей, и я никогда не задумывался о том, что она — жена врага народа. Как мне кажется, она сама толком не понимала, в чем дело. А за ней неустанно следили чужие недобрые глаза. Ее даже заставляли работать больше других. Не дай бог ей не выработать обязательных трудодней! Любая ее вина усугублялась втрое, да что там — вдесятеро! В старости она не получала ни копейки пенсии: выживала дарами огорода. Первую пенсию ей назначили в конце пятидесятых — после получения документа о реабилитации мужа Бориса.
Образы моего детства не окрашены в розовые ностальгические тона, которыми всегда отмечена память о времени, канувшем в вечность. И в период оккупации, и после нее, и в первые мирные годы я страшился окружавшей меня обстановки, оценивая ее в пределах собственного опыта. Всем своим телом, сердцем, умом я чувствовал присутствие некой несправедливости, хотя, может быть, не понимал ее истоков. Почему, когда война, то одним — беда, а другим — радость? Почему одни все теряют, а другие обогащаются? Что-то отвращало меня от станичного духа, уж очень сильно пропитанного запахом крови. Вокруг меня кипел непонятный мир взрослых, пронизанный, как мне казалось, завистью, злобой, ненавистью. Моему воображению представлялось, что все или, по крайней мере, большая часть станичников старались друг друга подсидеть, напакостить соседу, радовались его неудачам. Не о нас ли говорил поэт, когда писал: «Под знаком равенства и братства здесь зрели темные дела…»? По причине внутренних раздоров, издревле царивших в Марьинской, за весь период советской власти даже руководителя колхоза не могли выбрать из своих — все время к нам присылали «варягов». Даже нынешний председатель сельхозкооператива «Заветы Ильича», один из моих друзей, Александр Павлович Боков — тоже пришлый, из Тюмени. Может быть, казачество в свое время распалось из-за природного неумения или нежелания земляков понять друг друга? Так что поневоле приходится соглашаться с нелицеприятным выводом византийского императора Маврикия, утверждавшего, что славянские народы не любят жить в согласии, в спорах не уступают друг другу: «что положат одни, на то не соглашаются другие, никто не хочет уступить».
В первый класс я пошел в 1944 году. Тогда, в первые сентябрьские дни, по радио передали, что советские войска освободили столицу Румынии город Бухарест, что за летнюю кампанию на советско-германском фронте было взято в плен сорок четыре немецких генерала, что союзные войска наконец-таки пересекли границу Германии. Эти радостные вести обнадеживали, предвещали завершение опостылевшей войны. Но детство есть детство. Сообщения с фронтов были из мира взрослых, а меня обуревали чувства, которые, наверное, испытал в этом возрасте почти каждый нормальный человек.