За околицей Куркужина я соскочил с тележки, чтобы нарвать на горном склоне цветы. Но только я подумал забраться обратно, старик внезапно рассердился и заставил меня идти пешком. Пришлось мне топать с приступом малярии многие километры. Только лишь перед самой станицей он смилостивился и позволил мне расположиться в тележке. Получилась примерно такая же история, как с женой Ходжи Насреддина. Того, восседавшего на ишаке, спросили: «Ходжа, куда ты едешь?» — «Да, вот, жену в больницу везу». — «А где же твоя жена?» — «Идет сзади». — «А что у нее за спиной?» — «Мешок с домашним скарбом». Я с возмущением подумал тогда: «Бог его накажет!» И вскоре произошло невероятное. Примерно через два месяца тележку с этим человеком сбила проезжавшая машина. Старик погиб, а на ишаке не было ни одной царапины.
Я согласен с теми психологами, которые утверждают, что обиды, полученные в отрочестве, не забываются. Они, подобно зарубкам на деревьях, со временем покрываются рубцами, но совсем не зарастают никогда. Однако после вынужденного марш-броска я начал выздоравливать. Молодой организм победил, да и нельзя было долго хворать в эти годы, ставшие одной из страниц героической истории моей Родины. Истории, вобравшей в себя все события, случившиеся в жизни народа, а не только те, что приятны для воспоминаний или удобны официальным инстанциям. «Наша страна за победу над фашизмом заплатила особенно высокую цену, — подчеркнул чрезвычайный и полномочный посол России в Германии Владимир Владимирович Котенев, отвечая 8 мая 2005 года на вопросы редакции «Deutsche Welle», — 27 миллионов погибших, из них 18 миллионов — мирные жители, 33 тысячи сожженных дотла городов и сел».
В районах РСФСР, подвергшихся немецкой оккупации, по официальным данным, было уничтожено около миллиона жилых домов, 850 тысяч колхозных хозяйственных построек, 22 700 сельских школ, 9500 больниц, амбулаторий, детских садов, а также много других хозяйственных и культурно-бытовых зданий. За годы Второй мировой войны в СССР было разрушено более 60 крупных электростанций общей мощностью более 5,5 тыс. МВт. Только потери от прямого уничтожения имущества наших граждан, колхозов, общественных организаций, государственных предприятий и учреждений составили 679 млрд, рублей. Положение дел осложнялось засухой и голодом 1946–1947 годов. Засуха охватила почти все зерновые области страны: Украину, Молдавию, правобережье Нижней и Средней Волги, Центральное Черноземье.
По силе и масштабам охвата территории природное бедствие напоминало засуху 1891 года, превосходя даже печально известный 1921 год.
Тяжесть потерь в первую очередь почувствовал на своем «горбу» простой народ, которому в основном и предстояло вытаскивать страну из послевоенной разрухи. Мы, мальчишки, искали свои пути для выживания: собирали кости, цветной металл, семена, которые сдавали за копейки. На вырученные деньги мы покупали ириски — обычные молочные тянучки, которые ненадолго сбивали острое чувство голода. Помню такой случай. Отец моего закадычного друга Ивана Шабанова вернулся с фронта без ноги. Ему, инвалиду, был положен бесплатный хлебный паек. Как-то он принес домой буханку черного хлеба, и я впервые увидел, какая она бывает. Кажется, что хлебный запах до сих пор кружит мне голову. Я испытал невообразимое ощущение, когда меня угостили крохотным кусочком черного хлеба: ни с какими сегодняшними деликатесами это сравнить невозможно! Ничего вкуснее я никогда не ел.
Только тот, кто познал, что такое голод, может поистине оценить это добро — хлеб. Ели мы все, что придется. Но поистине райским объедением была шелковица. Во дворе у Шабановых рос огромный тутовник. Ягода на нем созревала вкусная: розовая, толстая, длиной с полпальца. На этом дереве мы сидели по нескольку часов, набивая животы сладкой мякотью. Не зря говорят арабы: если у тебя есть тутовое дерево — ты кум королю.
В голодное время большим подспорьем для семьи стал верблюд. Работавший когда-то в одной из воинских частей, он был потом передан в колхоз. Видимо, бедное животное сильно настрадалось у прежних военных хозяев и озлобилось. Никто из мужчин не решался к нему подойти. Первый и последний раз на это осмелился хромой бригадир колхоза. Когда бедняга попытался обуздать верблюда, непокорное животное прокусило ему плечо, сделав пожизненным инвалидом. Верблюд доверял только моей маме, только ей позволял он себя запрягать. На верблюде мы возили молоко из Марьинской на Зольский молокозавод, где нас подкармливали сметаной и творогом. Но настоящим спасением от голодной смерти был обрат — снятое молоко, получающееся после удаления жиров сепаратором. Мы его напивались вволю, когда везли в Марьинскую. В школе ведь нас кормили плохо: давали тарелочку затирухи из кукурузной муки и соленый зеленый помидор. Как известно, вкус еды портит только отсутствие аппетита. А на аппетит я в те годы, конечно, не жаловался.