К нам эта напасть, известная еще с ветхозаветных времен, прилетела откуда-то с юга хитрыми, известными только ей, маршрутами. Стая занимала площадь примерно в полтора-два квадратных километра. В среднем каждый квадратный метр объедали свыше ста особей. Стоял явственный хруст пожираемых зеленых насаждений. На наших глазах исчезали посевные, стоившие большого труда станичникам. Желая спугнуть незваных «едоков», мы гремели, шумели — никаких результатов. Когда все вокруг было съедено, стая, как по команде, поднялась в воздух и перелетела в Марьинскую, на поля колхоза «Парижская коммуна», где работала моя мама.
Весной из отложенных саранчой личинок выходили кузнечики. Противодействуя слепой природной стихии, мы рыли специальные канавы, куда вся эта прыгающая живность падала серо-зеленым градом, сбиваясь в гудящую шевелящуюся массу, которую оставалось облить керосином и поджечь. Мы давили саранчу плетнями, протаскивая их тракторами по пораженным полям. Я задумывался: «Кто управляет этой биологической массой и всеми ее передвижениями? Может быть, какая-то верховная субстанция, похожая на огромную электронно-вычислительную машину?» И мне хотелось докопаться до принципов работы и особенностей устройства этой высшей природной силы.
В 1948 году я перешел в пятый класс. Этот период запомнился мне активным участием в сталинском плане преобразования природы — в масштабном мероприятии, охватившем всю страну. Классы и школьники соревновались друг с другом в сборе семян деревьев, кустарников, лечебных трав и цветов. Некоторые дары природы давались нам нелегко — до сих пор помню ветки акации, больно царапавшие руки своими иглами, когда мы срывали с них длинные стручки с бобовидными семенами. Осенью в сырую, слякотную и промозглую погоду нас вывозили на работы по высадке саженцев в лесополосах, которые, по мере подрастания, предохраняли поля от бесчинства разгульных ветров. Было холодно, но трудились мы с энтузиазмом, в приподнятом настроении.
Приходилось нам участвовать и в эксперименте по выращиванию в станице Марьинской хлопка. Правда, из-за неподходящего климата хлопковые коробочки не успевали войти в период полного созревания. Нацепив на себя специальные фартуки, мы проходили вдоль длинных хлопковых рядов, срывали полураскрытые коробочки, раскрывали их руками и вынимали белое волокно. Собранный каждым школьником хлопок взвешивался, и мы хвалились друг перед другом цифрами собранных килограммов. Просушенный на открытых площадках хлопок мы переносили на склад, заведующим которого была моя мама. В силу незрелого возраста нам не приходило тогда в голову давать какие-либо оценки правильности решений, связанных с выращиванием в наших широтах такой теплолюбивой культуры. Но было ясно и так: планы по выращиванию в Марьинской «белого золота» не увенчались успехом.
Вместе с тем хочу сказать следующее: жизнь рядом с природой, любовное участие в трудах по ее преображению делают человека проще, мягче и добрее. Проработав долгие годы на энергетических объектах, я так и не узнал другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека. И не дай бог кому-нибудь в детстве услышать, как плачут деревья, срезаемые безжалостной рукой очередного ретивого хозяйственника. Звуки этого жалобного плача не могут не рвать душу нормального человека и остаются в памяти на всю оставшуюся жизнь. Я слышал, как плакали плодовые деревья в нашей станице, где из-за непосильного налога, установленного после войны, были вырублены все сады, выращенные в личном хозяйстве. Сплошные вырубки садов нанесли неизлечимые раны социальному сознанию населения, особенно его молодой части. Восстановительные работы начались только после 1955 года, когда под воздействием новых веяний в общественно-политической и экономической жизни были приняты новые законы.
Любовь к родине немыслима без бережного обхождения с дарами природы, предоставленными в распоряжение не одного, а тысячи разумных поколений. Разве не удивительно, что колонны, украшающие почти все значительные памятники мировой архитектуры, списаны зодчими со стволов деревьев! Средневековый врач Парацельс утверждал, что каждое дерево является убежищем духа, обладает своей душой. «Каждое растение — лампада. Его благоухание — свет», — читаем в романе Виктора Мари Гюго «Человек, который смеется». В старой Англии существовал закон, каравший смертной казнью всякого, кто срубит трехлетний тополь. Дерево может забыть о садовнике, который пестовал его, поливал и оберегал от вредителей. Но оно навсегда сохранит имена людей, поранивших его кору безжалостной сталью. Сохранит и передаст последующим поколениям, обрекая на дурную славу. Сколько же еще брести нам в темноте невежества, чтобы в конце концов понять, что все живое на планете взаимозависимо? Чтобы понять, что плохое отношение человека к окружающему его миру отражается на качестве генокода человечества?