Город Орджоникидзе (до 1931 года и с 1990 года по настоящее время — Владикавказ) — оплот российской государственности на Северном Кавказе. Он был заложен русскими войсками как крепость 6 мая 1784 года рядом с осетинским селением Дзауджикау. Внутри крепости, в доме для проезжающих господ, останавливались Пушкин и Лермонтов. Михаил Юрьевич свои впечатления о Владикавказе передал в повести «Максим Максимыч». Гордое имя Владикавказ город получил в 1860 году, словно утверждая каждым днем своего существования: «Всякий, кто обладает ключами от городских ворот, владеет всем Кавказом». Городская территория лежит на Осетинской равнине, в 30 километрах от Дарьяльского ущелья, у северных подножий Лесистого хребта — крайнего северного хребта Большого Кавказа.
В первой четверти девятнадцатого столетия создатель комедии «Горе от ума» так писал о Северной Осетии в одном из писем: «…Вот мы и у подножия Кавказа, в сквернейшей дыре, где только и видишь, что грязь да туман, в которых сидим по уши». Но уже к середине 50-х годов прошлого века город вошел в число крупных промышленных, научных и культурных центров СССР. Здесь были развиты такие отрасли, как машиностроение, цветная металлургия, химическая, деревообрабатывающая, легкая и пищевая промышленность. Вузы, театры, музеи, исторические достопримечательности придавали ему облик достаточно обустроенного места обитания цивилизованных людей, объединенных желанием сделать свой город еще краше и удобнее. Согласно переписи 1959 года, в городе насчитывалось 164 тысячи жителей.
Мне сразу понравился тенистый город плакучих ив, вытянувшийся вдоль берегов Терека, что «в свирепом веселье… лижет утесы голодной волной». Я полюбил утопавший в зелени город, раскрывавший свои широкие добрые объятия каждому, кто горел желанием внести свой посильный вклад в его героическую историю. По мере сил и возможностей и я подбирал к нему свои символические ключики.
Студенты института носили красивую и удобную форменную одежду. Наши тужурки украшали золотые эполеты, на которых сияли вышитые буквы «КГИ» — Кавказский горный институт. Правда, форму нам удалось поносить всего около года. К нашему великому огорчению, она была отменена. Проявил кто-то себя в деле ненужном, вредном, имевшем глубокие нравственные последствия. Ведь форма есть знак отличия того, кто ее носит, от других, не имеющих таковую. Она — предмет коллективной гордости, символ принадлежности к определенной группе людей, объединенных чем-то общим, воплощение традиций, сама история.
Взять, к примеру, военных, священнослужителей, железнодорожников. Военная форма солдат или парадные облачения служителей культа, кроме всего прочего, служат для того, чтобы народ проникался благородством и величием задач, которые призваны выполнять армия и церковь. Что плохого в том, что их выделяла или выделяет из общей массы одежда одного цвета, особого фасона с какими-то оформительскими элементами? Только чиновникам, от природы наделенным узким кругозором, мог прийти в голову такой способ экономии на студентах, как лишение их традиционной форменной одежды. Ниспровергать не тобой созданное гораздо легче, чем потом воссоздавать все заново.
Тем не менее от нашей формы остались одни воспоминания, зафиксированные на фотографиях. На старых снимках мы смотримся подтянутыми, молодцеватыми, с магнетическим взглядом, посланным в будущее, в сегодняшний день, взглядом, полным надежд и мечтаний. А мечтания мои были самыми что ни на есть реальными. Я мечтал о том, кем стану после окончания института. Прежде всего, говорил я себе, надо будет работать добросовестно, целеустремленно, не жалея сил, чтобы рано или поздно стать не кем иным, как начальником главка. Я рано повзрослел и душой, и телом. На первом курсе мне уже давали лет двадцать шесть: на внешности сказалась война, ранние потери. Да все наше поколение выглядело тогда старше своего возраста.
Во время учебы я иногда гостил у деда Андрея, а ему нравилось, когда я приглашал его на институтские вечера. Он гордо восседал рядом с женой Евдокией, с которой прожил почти двадцать четыре года, и смотрел из своего далекого далека, как резвится молодежь. Я замечал, как в нем просвечивают смутные черты молодости, той поры, когда он сам был не прочь порезвиться на лужайке человеческих радостей. Помню, как радовался дедушка, когда я, после окончания институтской военной кафедры, получил звание младшего лейтенанта дивизионной артиллерии. Мне тогда показалось, что он втайне жалел, чтобы я не пошел по военной стезе.