Новым крупным шагом в возвышении дьяков стало их проникновение в Боярскую думу, где они пользовались равным с другими членами Думы правом голоса в решении дел. Однако в ходе заседаний им не положено было сидеть — и они стояли, так как думные дьяки по своему статусу относились к четвертому (низшему) чину членов Боярской думы. Но именно на их плечах лежала задача по составлению и выправлению проектов решений Боярской думы и важнейших царских указов, ведению делопроизводства. Дьяк — так в XVIII веке именовались начальники канцелярий в различных российских ведомствах. Нередко из их среды выходили видные государственные деятели и дипломаты. За службу дьяки награждались деньгами и поместьями, обладали земельными угодьями, славились рачительными хозяевами.
Как и когда эта пахнущая историей государства славная фамилия закрепилась за нашим родом, мне, к сожалению, неизвестно, но я убежден, что носим мы ее не случайно. А вот что наша фамилия вошла в историю станицы Марьинской — это зафиксированный факт. Одна из ее улиц названа в честь моего дяди, Александра Зиновьевича Дьякова, одного из первых кавалеров ордена Красного Знамени. Это был истинный представитель эпохи «красных командиров». Наш семейный герой, подобно многим молодым людям того времени, уже в двадцатилетием возрасте командовал Сунженской армией Терской советской республики, принимавшей участие в боях за Баку, в установлении советской власти в Чечено-Ингушетии и деблокировании города Грозного в ноябре 1918 года. В ознаменование боевых заслуг Александра Зиновьевича одна из улиц города Грозного также носит его имя.
Мой дед по матери, Андрей Иванович Акулов, некоторое время командовавший отдельным чечено-ингушским отрядом Сунженской армии, презрительно называл Александра Зиновьевича Дьякова бездельником. Это и не удивительно. Ведь дед судил о человеке по его отношению к земле.
Конечно, дядя землю не обрабатывал, но он прославился на другом, более опасном и необходимом в то время молодой Республике Советов поприще.
Мой дед по отцовской линии, Афанасий, родился в 1860 году. Выходец из большой семьи казацких лекарей, он был самым младшим среди девяти своих братьев. Семья его до революции 1917 года слыла одной из самых основательных в станице, считалась крепкой, зажиточной. У деда были свои зерновые амбары — ссыпки, куда станичники сдавали собранный урожай для хранения и последующей продажи. Дед Афанасий был центром притяжения всей станицы, его окружали обстоятельные люди, в том числе и те, кто впоследствии занял видное место в истории Кавказа. Умер он в 1916-м, а его супруга, моя бабушка, — в январе 1917 года. Таким образом, мой отец, Федор Афанасьевич Дьяков, остался круглым сиротой с двенадцати лет. К этому времени две старшие сестры отца, мои тети, уже вышли замуж и жили своими семьями. Одна из них, Анастасия Афанасьевна, умерла в возрасте 101 года. Старший брат деда Афанасия умер в 1945 году, перевалив 110-летний рубеж. Последним атаманом станицы Марьинской был один из дедушкиных братьев, Дмитрий Дьяков.
До революции у деда Афанасия батрачил кабардинец по имени Бетал. Только потом я узнал, какой легендарной личностью был этот человек. С 1913 года Бетал Эдыкович Калмыков был одним из руководителей восстания горцев против местной аристократии, а в 1915–1916 годах участвовал в организации и руководстве революционно-демократическим союзом горской бедноты «Карахалы». В марте 1918 года он в числе других соратников руководил работой 1-го съезда Нальчикского округа, провозгласившего установление советской власти в Кабарде и Балкарии. Активный участник Гражданской войны на Северном Кавказе, Калмыков в 1919 году командовал партизанскими отрядами, а затем полком и дивизией в Красной Армии. После разгрома белогвардейцев Бетал Эдыкович стал председателем ревкома Кабардино-Балкарии. В 1920–1930-х годах он занимал пост председателя Кабардино-Балкарского областного исполкома, а в 1930–1939 годах — первого секретаря Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б). Наша семья поддерживала с ним хорошие отношения. Калмыков бывал у нас дома, говорят, даже нянчил меня в младенческом возрасте. В феврале 1940 года Бетала Эдыковича не миновал удар слепой карающей силы, особо не разбиравшейся, кто прав, кто виноват. Реабилитация была уже посмертной.