Я попросил преподавателя помочь мне разобраться в этой нестыковке, надеясь услышать квалифицированное объяснение специалиста, но дама с ученым званием доцента не смогла сказать ничего вразумительного. Когда я при другом удобном случае заговорил на эту тему еще раз, ее понесло, но «не в ту сторону». Она, видимо, заподозрила меня в злом умысле, в диссидентских наклонностях, хотя такого слова тогда еще, конечно, не употребляли. Я же этому инциденту не придал особого значения, даже в некоторой степени чувствовал удовлетворение, что поставил преподавателя в трудное положение. Тем более что все студенты, присутствовавшие на этих занятиях, с огромным интересом наблюдали за нашим научным поединком. Лишь спустя неделю я понял, куда меня «занесло».
Наступила экзаменационная сессия. Институт гудел, все бегали с учебниками, роем облепляли преподавателей, вопросительными знаками висели над чертежами, с упоением алхимиков ломали голову над лабораторными работами, глубокой ночью готовили шпаргалки. Волна треволнений подхватила вместе со всеми и меня. Я уже сосредоточился на предметах, требовавших особо тщательной подготовки, распределял свои силы — одним словом, готовился к бою на необъятных полях знаний. Но, как говорили латиняне, «да будут консулы бдительны»! Преподавательница, которой я по своей душевной простоте задавал «каверзные» вопросы по марксистско-ленинской философии, сделала шаг, вполне оправданный в ее положении. Она не поставила мне зачет по своей дисциплине, и таким образом я не был допущен к экзаменам.
Что делать? Переговоры с преподавателем ни к чему хорошему не привели. Мне посоветовали пойти на прием к заведующему кафедрой марксизма-ленинизма нашего института, кандидату философских наук Геворкяну, армянину по национальности, который одновременно был первым секретарем Железнодорожного райкома партии г. Орджоникидзе. Видимо, принял он меня в добрый час. Геворкян внимательно выслушал, разобрался в моей позиции — и дал распоряжение допустить меня к экзаменам. Узнав, когда я должен экзаменоваться, он сказал:
— Будете сдавать в моем присутствии. Зачет вам будет поставлен.
Это меня и спасло. На экзамене, проходившем в его присутствии, я получил четверку.
Но преподаватель марксистско-ленинской философии смириться с таким исходом научного диспута явно не могла и перевела его в кабинеты официальных структур. Неожиданно меня пригласили в здание, о котором в народе шла дурная слава. Это было Управление Министерства государственной безопасности (МГБ) по Северной Осетии. Там, в отдельном кабинете, сидели два работника, имевшие свою, устоявшуюся точку зрения на идеологические проблемы. Они сухо и членораздельно, в нескольких предложениях, раскрыли суть мучавшего меня вопроса. Как выразился один из них, «вытащили занозу, мешавшую мне добросовестно относиться к своим студенческим обязанностям». Завершая разговор, «товарищи из органов» попросили меня сделать выводы и запомнить, что это была «пока профилактическая беседа».
Изощренная логика предубеждения всегда неохотно уступает ясной логике жизни. Но с этого времени я уже всегда держал ушки на макушке. Ведь система нанесла мне сильный и отрезвляющий удар в тот момент, когда я острее всего мог почувствовать силу этого удара. Но самое неприятное, что в те же кабинеты был приглашен и брат Александр, который вынужден был давать различные объяснения о себе и обо мне. Брат сложнее перенес этот вызов: ведь у него было тяжелое прошлое, он переживал за семью. С нас обоих взяли подписки о неразглашении.
Кому была нужна такая беседа? Что это: боязнь инакомыслия, которое якобы способно подточить основы советского государственного устройства, или обычное мракобесие, позаимствованное из средних веков? Откуда в советское время выплыла любовь к инквизиции, направленной якобы на защиту «столпов веры»? Из каких глубин подсознания вырывается это желание: сначала заставить человека отказаться от своих мыслей и убеждений, а затем, униженного и растоптанного, подвергнуть мучительной расправе на потеху и устрашение обывателей? Сколько же разных людей прошло через собеседования и другие «очистительные» акции, организованные «стражниками» марксизма-ленинизма в ходе всевозможных идеологических кампаний и чисток в нашей стране!
Видать, тревога «товарищей» из Управления МГБ была не случайной. В обществе подспудно назревали процессы, которые требовали с их стороны активных и решительных мер. Острые вопросы в той или иной форме поднимались на разных этажах общественной жизни, но особенно четко они были сформулированы тогда в романе Владимира Дмитриевича Дудинцева «Не хлебом единым» (1956 г.) и в художественном фильме Юлия Яковлевича Райзмана «Коммунист» (1958 г.). Кто такой настоящий коммунист? Кто выдумал, что бдительность — это всеобщая подозрительность? Почему вокруг нас торжествуют бюрократы, готовые задушить любую свежую мысль? Уже полвека прошло с тех пор, а ответы на эти животрепещущие вопросы до сих пор не прозвучали.