Дверь в нашу комнату никогда не закрывалась, к нам шли все, кому не лень. Одни — занять денег, другие — попросить хлеба, третьи — послушать музыку, четвертые — по учебе. Но чаще всего заходили ко мне, чтобы высказать какие-то просьбы, решить вопросы, возникшие по профсоюзной линии или клубной работе. В период экзаменационной сессии такой наплыв становился просто невыносим. Чтобы хоть как-то ограничить людской поток, ребята вывешивали на дверях комнаты объявление: «Хлеба нет, денег нет, Механика нет!» Но и это помогало слабо.
Время летело незаметно. В конце четвертого курса на одном из общеинститутских вечеров прозвучал «Прощальный студенческий вальс». Музыку и слова к нему студенты написали сами. Первое исполнение вальса было встречено стоя, бурной овацией. Вот некоторые строчки из нашего совместного произведения:
Мы и сейчас поем «Прощальный студенческий вальс», когда много лет спустя собираемся вокруг дружеского стола и вспоминаем институтские годы. А годы эти памятны не только экзаменационными сессиями или художественной самодеятельностью, но и пожаром пылких чувств.
Мне, конечно, никто не поверит, если я скажу, что в годы учебы в институте не обращал внимания на девушек. Как и другим ребятам моего возраста, ничто человеческое мне не было чуждо. Я никогда не относил себя ни к «красавцам» типа Жана Маре, ни к «гренадерам» наподобие Григория Орлова, ни к «героям-любовникам», каковым являлся любимец тысяч женщин Рудольф Валентино. Но вокруг меня всегда собирались красивые или просто симпатичные девчонки. Я, шутя, мог пойти на спор, что закружу голову любой, кому захочу. И кто мог сомневаться в наличии таких способностей у председателя правления клуба, стоявшего у руля самых интересных и веселых молодежных затей, начинаний и мероприятий?
Я не понимал ребят, не умевших свободно заговорить с незнакомой девушкой, от растерянности и робости терявших способность соображать. У меня была разработана система, напоминавшая, если говорить в шутку, тактику паука, который плетет свою паутину не из творческих, а из меркантильных соображений. Наметив объект наступления, я напускал на себя личину надменной холодности, безразличия и занятости, представал человеком, не желавшим отвлекаться на глупости. А потом делал резкий переход к лирическому настроению. Приблизившись к ничего не понимающей девице, я тихо напевал ей в раскрасневшееся ушко: «Ты мимо меня прошла и сразу меня пленила…», или «Для тебя в этот день, словно в мае, сирень, помню, цвела…» Любая девчонка после таких «заходов» сразу расплывалась в улыбке.
А если говорить серьезно, то подобные экспромты, которые были всего лишь обманчивыми проблесками солнца на темнеющем предгрозовом небе, я допускал не часто и только из добрых побуждений. Стыдно внушать девушке несбыточные иллюзии, руководствуясь сезонными мозговыми завихрениями, возникающими под воздействием природных обстоятельств. Я был воспитан в консервативных традициях, согласно которым о человеке, только и думающем о женщинах, составлялось невысоко е мнение. Этот порок в старину приравнивался к воровству и пьянству, против него восставал весь мир. Кроме того, у меня была твердая цель в жизни: окончить институт и получить хорошее распределение. Я был до того загружен делом, что не позволял себе пустых забав, старался действовать рационально, сопоставлял свои чувства с возможностями. Порой, смотришь — идут красивые девчонки: можно было бы познакомиться. А начнешь выяснять, где они живут, — оказывается, далеко. Обстановка в городе была неспокойная, в незнакомом районе самозваного чичероне могли и раздеть, и порезать.
Одно происшествие такого рода на всю жизнь оставило на моем лице отчетливый след. Это было на втором курсе. В половине двенадцатого ночи я возвращался от брата, жившего перед отъездом в Сибай в поселке Цветмет, на глухой в то время окраине города Орджоникидзе. Какие-то незнакомцы преградили мне дорогу, начали обшаривать карманы. Я пытался вырваться, защититься. Но будь я тогда хоть Ильей Муромцем, мне все равно не удалось бы взять верх над местными соловьями-разбойниками. Они озверели, ударили меня ножом по лицу, рассекли губу. Без денег, но живой побрел я восвояси. В те времена удалые хасбулаты шайками бродили по темным улицам Владикавказа, выискивая очередную жертву.