Северный Кавказ, Дон и Украина оказались в сфере влияния Добровольческой армии. В течение весны — осени 1918 года в ней насчитывалось 35–40 тысяч штыков и шашек и 80–85 орудий. На Северном Кавказе ей противостояла Красная Армия под командой Сорокина, в которой насчитывалось 80 тысяч штыков и шашек и 100 орудий. В ноябре 1918 года в политическую игру на юге России непосредственно вступила Антанта. Документы ее высшего военно-политического руководства свидетельствуют: ставка была изначально сделана на генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина (1872–1947 гг.). К 15 февраля 1919 года общая численность иностранных войск на юге России, по данным генштаба Антанты, составила 130 000 человек. За Кавказ боролись мощные внешние и внутренние силы, стремившиеся разорвать его на части в угоду своим политическим амбициям. К Антанте, белогвардейцам и горным шейхам добавился тройственный союз голода, холода и тифа.
Потери на фронтах Гражданской войны были колоссальные: они составили более полумиллиона человек, а от голода, эпидемий и массовых репрессий (предпринятых обеими противоборствующими сторонами) погибло еще от 1,5 до 2 млн. человек. Ощутимый ущерб был нанесен интеллектуальному запасу России. С ноября 1917 года по ноябрь 1920 года из России эмигрировали более 2 млн. человек. Вместе с военными за рубеж бежали писатели, поэты, ученые, артисты, художники, врачи, инженеры. В их числе писатель Иван Алексеевич Бунин, авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский, композитор Сергей Васильевич Рахманинов и ученый-механик Степан Прокофьевич Тимошенко. Все они продолжали плодотворно трудиться, умножая славу мировой культуры, науки и техники — но за пределами России: в родной стране их имена были окружены стеной молчания. «С Россией кончено, — писал Максимилиан Волошин в 1917 году. — Мы ее прогалдели, проболтали, пролузгали, пропили, проплевали, замызгали на грязных площадях, распродали на улицах».
Станица Марьинская находилась в самом пекле Гражданской войны и национальных междоусобиц, охвативших весь многонациональный Северный Кавказ вплоть до конца 1920 года. В одном котле здесь бурлили разнополюсные силы. Одни боролись за советскую власть, другие симпатизировали белому движению, третьи ратовали за сохранение Терского войска как самостоятельно управляемой территории. Кто-то выступал за «единую и неделимую Россию», кто-то требовал самоопределения.
В этой катавасии наш фамильный дом переходил из рук в руки — то к красным, то к белым. В нем победившая сторона размещала, как правило, свой военный штаб. После окончания Гражданской войны в нашем доме проживали четыре семьи. Там одно время обитали и директор МТС, и зональный секретарь райкома партии. Так тихой сапой дом и оставили в распоряжении сельского совета. Отец и его ближайшие родственники, боясь предъявлять права на свою законную жилую площадь (мешал страх перед недавним зажиточным прошлым), вынуждены были жить рядом с домом, в так называемой «летней землянке». В эту землянку Федор Афанасьевич привел жену, там появились на свет мы с братом, там прошли мои детство и юность, оттуда ушла в свой последний путь моя мама, Анастасия Андреевна.
Моя мама часто говорила с горькой усмешкой, что вышла замуж за каменную стену, имея в виду буквальный смысл этого выражения. Дело в том, что территория нашего дома и ссыпок была огорожена сложенным из камня забором-стеной. К этой стене (чуть более полутора метров высотой) в какое-то время был пристроен незамысловатый сарай, метров десять в длину. Сарай строили без излишеств: четыре столба из кирпича перекрыли балками, двускатную крышу обложили черепицей, фронтоны зашили досками. Тыльной стеной сарая, который до революции использовался по прямому назначению, служила каменная стена ограды, идущей вдоль улицы. В годы Гражданской войны промежутки между столбами были наскоро зашиты сплетенными из ивняка плетнями, обмазанными с двух сторон глиной, перемешанной с соломой. Таким образом, в сарае образовалась ладная комнатенка площадью около шестнадцати квадратных метров. Пол в ней был земляной, а четыре окна смотрели во двор.
Только в 1951 году мой брат сделал в комнате деревянный пол из горбыля, доставшегося нам от брошенных ящиков, в которых в станицу завезли какое-то оборудование. Под досками потом бегали мыши, а иногда и крысы. Но нам было хорошо и уютно с деревянным полом. Мы ходили по нему с гордым чувством обитателей не какой-нибудь, а почти благоустроенной квартиры. Свою печь мы топили соломой. Как только солома прогорала и становилось тепло, по каменной стене нашего жилища стекали ручейки конденсированной влаги. Мама практически всю жизнь проспала на кровати, стоявшей рядом с этой мокрой и холодной стеной.