Взяв мою объяснительную записку, где я рассказал, за что отвечаю, они удалились в другой кабинет. Минут через двадцать один из них принес пирожки с мясом и предложил мне перекусить. После этого уже трое сотрудников (как я потом выяснил, добавился следователь прокуратуры) начали допрос. Их интересовали объемы капитальных ремонтов по ряду объектов — трансформаторным подстанциям и линиям электропередачи.
Время шло. Уже поздно вечером они заявили, что у них есть свидетель, подтверждающий мое участие в хищении средств, и что они сегодня проведут очную ставку его со мной. Примерно в полночь из Пятигорской тюрьмы привезли бывшего энергетика колхоза «Заветы Ленина», а ныне — начальника районных электрических сетей, арестованного за какие-то дела по предыдущему месту работы. Нас свели вместе, задавали какие-то вопросы. «Очная ставка», как было громко названо это мероприятие, скорее всего, не дала ожидаемого результата. Начальника РЭС увезли обратно в тюрьму, а меня отпустили домой.
Моему возмущению не было предела. Что было делать? Ответить на это бранью? Или прибегнуть к хорошо знакомому старому приему: когда на Руси не хватает аргументов, в ход всегда идут кулаки. Нет, этого делать было нельзя, да и силы не в мою пользу. Возможно, меня специально провоцировали на поступки, которые потом можно было как лыко в строку присоединить к надуманным обвинениям. Но и молчать было нельзя. Безропотно согласиться с происходящим — значит отказаться от себя самого, от человеческого достоинства, чести и совести, от неукоснительного и священного права на самостоятельное мнение, каким бы оно ни было, на возможность свободно его высказывать. Хотя сегодня я уже понимаю, что ситуация не требовала мгновенной реакции. Во всяком случае, была возможность оставить какое-то время на выжидание, колебание, сомнение, определение выбора. Одним словом, от моего поведения в создавшейся коллизии зависело многое. За мной, я видел, установили слежку.
И я сделал следующую глупость, которую бы сегодня никогда не допустил. Я написал заявление лично первому секретарю райкома партии, в котором, описав все, что произошло, попросил, чтобы меня оградили от подобного рода эксцессов. Я просил назвать конкретные факты, по которым меня пытаются обвинить. «Но такими методами, — писал я, совершенно убежденный в своей правоте, — действовать нельзя!»
Мое нетерпение было подобно стреле, спешившей достигнуть цели скорее, чем затихнет колебание направившей ее в полет тетивы. Я отдал свое преисполненное гневных чувств заявление первому секретарю райкома КПСС Распопову. Тот черкнул на нем всего три слова: «Прокурору. Прошу разобраться». Прокурор к этой эпистоле добавил: «Приобщить к делу. Считать вмешательством в дела следствия».
Некоторое время спустя мне вручили постановление следователя об отстранении от должности и взяли подписку о невыезде. Получив такое решение, я понял, что мне объявили войну, что меня хотят изолировать от коллектива. Но противник из своих окопов высовываться не собирался. Хоть бы одним глазком увидеть, на кого он похож: на толстого буржуина в высоком черном котелке, на искривленного злобой фашиста в двурогой каске, на слепо преданного своему вождю хунвэйбина? Все расставил по своим местам его величество случай.
Как-то я стоял на привокзальной площади вместе с директором Кавминэнерго Колосовым и о чем-то с ним разговаривал. К нам подошел расплывшийся в улыбке Распопов. Он поздоровался с нами, по-барски похлопал меня по плечу и как бы невзначай поинтересовался:
— Что там тебя все какие-то мелочи одолевают?
Бывают ситуации, когда становится важным не то, что слышишь, а кто и как это произносит. Я неожиданно резко парировал:
— Никаких мелочей за мной нет и быть не может!
Я понял, что за моей спиной происходит какой-то сговор с целью убрать меня, словно помеху, с пути. «Благородной смоковнице не пристало, — так, наверное, рассуждали мои гонители, — растить свой нежный плод рядом с худой рябиной». Сопоставив факты, я вспомнил, что однажды прокурор нашего района, Юрий Чекмырев, в моем присутствии попросил директора Кавминэнерго выделить квартиру для его любовницы. Колосов замялся: «Я бы дал, да у меня главный… Ты же вот его знаешь. Он не пойдет на это». Прокурор, как бы в шутку, буркнул: «Тогда надо главного воспитать или убрать!» А я ведь жил среди этих людей, принимал участие в их компаниях, правда, водку избегал пить.
Оказывается, существует особый код взаимоотношений у отдельных особей человеческого сообщества: контактируя друг с другом, они обмениваются опознавательными знаками, показывающими партнеру благорасположение или неприязнь. Мы, люди, как птицы, узнаем друг друга по полету, по неуловимым признакам. Одним из таких опробованных столетиями признаков является процесс совместного распития спиртного, обставляемый по всем правилам сценического искусства: со своим прологом, завязкой сюжета, развитием главной линии, апофеозом последнего акта и жирной точкой завершающей сцены. Интересно наблюдать, как, следуя сценарию, участники действа произносят обусловленные слова, обмениваются отработанными жестами, оценивают друг друга взглядами, несущими столько скрытой информации, которая может быть полезна в последующем. Жизнь меня научила, но, к сожалению, уже поздно: карты нельзя открывать никому и никогда. А во время застолья открываются не только карты, там душа обнажается до такой степени, что просто диву даешься, как человек по своей воле может докатиться до такого нудизма.