Многое мне и коллективу предприятия стало понятным после проведения внеочередного открытого партийного собрания, состоявшегося по требованию Предгорного районного комитета КПСС. Повестка дня была короткой и жесткой: «Персональное дело члена КПСС А. Ф. Дьякова». На собрании присутствовало более ста человек, в том числе второй секретарь райкома КПСС, председатель комиссии по персональным делам и заведующий организационным отделом Предгорного райкома партии. В зале сидели прокурор и начальник УВД района, два следователя и какие-то люди в милицейской форме.
Сначала выступил прокурор, зачитавший справку следователя, из которой следовало, что обвиняли меня по двум вопросам. Первое обвинение сводилось к тому, что будто бы я дал разрешение бригаде Предгорного района во главе с начальником РЭС на проведение в рабочее время незаконных, по мнению следствия, ремонтных работ на трансформаторной подстанции хутора Урожайный и впоследствии получил за это определенные финансовые средства. Второе обвинение состояло в том, что начальник Предгорного РЭС с моего разрешения набирал персонал на временные работы, а часть заработной платы утаивал. Большое число такого рода заявлений о приеме на работу подписывалось не мной, а директором, но на двух были мои визы.
Во всем документе, зачитанном с трибуны, в том числе в постановлении следователя о моем отстранении от должности главного инженера и принятой мере пресечения — «подписке о невыезде», резало слух частое слово «якобы». Ни одного факта, свидетельствующего о моих личных злоупотреблениях, не было приведено. Несмотря на это, орготдел райкома рекомендовал собранию объявить мне строгий выговор с занесением в учетную карточку и вынести мое персональное дело на бюро райкома КПСС.
Я взял слово:
— Все, что нам здесь зачитали, есть не что иное, как ложь и клевета, которые я решительно отметаю. Это кем-то задуманное желание сфабриковать на меня уголовное дело. А если я виновен, — запальчиво говорил я с трибуны, нисколько не задумываясь, что всякая сильная и ярко выраженная мысль является помехой в житейском обиходе, — то требую меня судить!
Вслед за мной выступили другие коммунисты, подтвердившие, что знают меня как честного сотрудника, по своим морально-нравственным характеристикам совсем не похожего на то, о чем поведал прокурор. Все выступавшие встали на мою защиту. За мою честь активно вступилась молодежь, к которой я предъявлял большие требования. Директор молчал. Секретарь парторганизации Лебедев поддержал мнение райкома партии. Вопрос поставили на голосование. Собрание, кроме директора и секретаря парторганизации, не поддержало предложение орготдела райкома. Дьяков ни в чем не виновен, и наказывать его не за что — было мнение парторганизации КЭС.
Впоследствии я неоднократно встречался с Лебедевым: он одно время работал в пятигорском бюро «Интуриста», а сейчас отдает свои силы на посту начальника отдела курортов и туризма администрации Кавказских Минеральных Вод. Он извинился передо мной за старое и сказал: «Не на ту лошадь поставил: сильно давил райком партии».
Я не сержусь на него. Нужно было определенное время, чтобы он выздоровел и прозрел. Клевета искусна. Она так готовится к обвинению честного человека, что ему, не готовому к выпаду, зачастую трудно найти слова для оправдания. Не имея возможности указать на поступки, клевета упирает на тайные намерения. Так обвинять легко, но оправдания таким действиям быть не может.
Еще до партийного собрания, когда мне стало ясно, откуда «растут уши», предопределяя возможные сценарии развития событий, я написал управляющему Ставропольэнерго Кустову заявление с просьбой об освобождении меня на период следствия от должности главного инженера с переводом на должность заместителя главного инженера — начальника производственно-технического отдела Кавминводских электрических сетей. Исполняющим обязанности главного инженера я предложил назначить Артюхова. После выхода соответствующего приказа я продолжал работать в своем собственном кабинете.