Я уже хотел дотянуться до крана, когда в голове возник вопрос. Я подумал, что мокрая одежда, наверно, горит иначе, чем сухая. Поэтому я оставил Пита лежать на месте и лишь отодвинул его в сторону, чтобы кровь могла уйти в трубу.
После этого я пошел в спальню Эллен и притаился там. Она появилась быстро. Я этого ожидал. Она не хотела упустить возможность заняться сексом еще до того, как Пит покинет дом. Она вряд ли успела далеко убежать: на лбу было всего несколько капелек пота. Зайдя в спальню, она стащила с себя куртку, сдвинула брюки вниз и ногой зашвырнула их в угол комнаты.
— Почему ты еще одет? — спросила она меня, улыбаясь, и потянулась к застежке своего бюстгальтера. Она окаменела, увидев свой пистолет в моих руках.
— Час пробил, Эллен.
В первый раз с тех пор, как я ее узнал, у нее не нашлось слов.
— Ложись на кровать, — приказал я ей.
Она медлила:
— Якоб, ради бога, будь разумным. Что ты творишь?
— Я возвращаю себе свою жизнь.
— Положи оружие. Чего ты хочешь? Денег? Ради бога, Якоб! Просто возьми эти проклятые деньги!
Я медленно подходил к ней, так, что ей пришлось отступать назад, пока край кровати не уперся ей в ноги. Она переводила взгляд с моего лица на ствол оружия.
— Забери деньги себе и начни где-нибудь жизнь сначала. С этой девушкой, с дочерью Билла.
Но мы оба знали, что и эта жизнь уже разрушена.
— Я ведь никогда… я обещаю, никто ничего не узнает! Якоб!
Я толкнул свободной рукой ее в плечо, и Эллен упала, словно костяшка домино. Теперь она лежала на своей постели, чтобы я мог взять ее в последний раз, но мой интерес к ней угас, а ее вопли усиливались.
Так вот что от нее в конце концов осталось: женщина, исполненная страха. Нигде ни тени, ни эха ее власти. Было неприятно слышать, как она умоляла, рыдала и обещала, что я могу все иметь или все забрать, могу исчезнуть богатым, чтобы начать новую жизнь.
— Заткнись, Эллен, — тихо сказал я, но она ничего не слышала.
Я уже не мог выносить этот унизительный поток слов. Это оскорбляло меня, это звучало как насмешка надо мной. Я отложил все свои планы и положил оружие рядом с собой, когда лег на нее. Затем обхватил руками ее шею и с силой сжал их. Сначала она задергалась от страха, совершенно не контролируя себя. Но уже через мгновение она начала бороться, попыталась исцарапать меня, вырвать волосы на голове. Я ударил ее ее же оружием. Одного удара между глаз было достаточно, и она обмякла, впала в беспамятство, из которого уже никогда не вернется. Я был почти разочарован, что так спокойно, без сенсаций, закончилось это дело. Неужели это все?
Я сжимал ее горло до тех пор, пока у нее не затряслись ноги, пальцы ног и рук искривились в судороге, и она обмочилась. Сначала утихло сердцебиение, затем она перестала дергаться. Но у меня все же было такое чувство, что она по-прежнему на меня смотрит. Ее правый глаз время от времени открывался, даже когда я закрывал его. Я решил подстраховаться и сжимал ее горло еще некоторое время. Кожа уже посинела у меня под пальцами, и я спросил себя, понравилось ли бы ей это. Сжимая ее горло, я еще думал, как я после этого буду праздновать траур.
Мне понадобится лечение. Как-никак умерла моя любовница — и я частично был виноват в этом.
Из-за ревности хороший любовник должен чувствовать себя виноватым, должен или нет? Я представил себе очень чутких (и самых прекрасных) женщин-терапевтов, которые будут исцелять мою израненную одинокую душу, прежде чем я когда-нибудь вернусь в Германию, чтобы отдалиться от всего этого.
В конце концов, я был уверен, что с Эллен покончено. Однако она могла бы рассказать еще одну, в этот раз последнюю историю. Хотя я к тому времени уже понимал, что хочу покинуть эту страну, но мне не хотелось, чтобы за мной по пятам шло расследование по подозрению в убийстве.