Ей понадобилась пара минут, чтобы взять себя в руки. Лед был теперь везде. То, что он сказал, больше не причиняло ей боли. Все онемело. Ей было просто стыдно. Больше всего ей хотелось потихоньку уйти домой. Тихо и незаметно, без дальнейших унижений. Но ключи и билет на автобус оставались в сумке, а она висела в гардеробе. Ей нужно было еще раз вернуться в школу, в последний раз. Побитой, с окровавленными коленками. Это было знаменательно и слишком хорошо подходило к ее школьной карьере, так что она не испытывала больше ничего, кроме стыда.
Где-то по пути через здание она увидела его в последний раз. Он буквально висел в объятиях Кристины Штальман, трясся и рыдал. Рыдания усиливались, и он издал такой звук, которого Дерия еще никогда не слышала из уст человека. Даже Кристина дрожала и плакала, держа его.
И только сама Дерия ушла, не проронив больше ни слезинки.
Глава 12
Несколько дождевых капель падают с ее капюшона. Ханна всегда проводит прием пациентов под открытым небом, и ни дождь, ни снег, ни ураган в этом ничего не меняют. Дерии это нравится, парк идет ей на пользу, пусть даже слова приносят ей боль.
— А после того вечера? — спрашивает Ханна. — Вы его снова не видели?
Дерия качает головой:
— Нет, до тех пор, пока он не пришел в кафе, в котором я работаю. А несколько дней спустя я встретила его в парке. Здесь неподалеку.
— Так вы так никогда и не узнали, почему он вас так внезапно бросил? Эта, другая, девочка как-то с этим связана?
— Кристина? Тогда я этого боялась, а потом на это надеялась.
— Что вы имеете в виду, Дерия?
— В этом случае у меня было бы хоть какое-то объяснение. Я могла бы ее возненавидеть, понимаете? Я была бы… — Она скрещивает руки перед грудью, трет мокрую ткань своих рукавов, потому что вдруг чувствует озноб. — Мне снова стало бы теплее. Даже жарко — от ревности.
— Вы чувствовали холод? — спрашивает Ханна.
— Больше, чем холод. Я чувствовала себя замороженной.
Ханна кивает:
— Понимаю. Как долго у вас продолжалось это ощущение?
На это у Дерии ответа нет. Слишком долго. Многие годы.
Ханна не подгоняет ее. Несколько минут они молча гуляют под дождем, рядом, так близко, что их локти почти соприкасаются.
В конце концов Ханна спрашивает:
— Вы знаете, куда он уехал?
— Да, в США. — Она уже больше не помнит, кто ей об этом сказал.
— И вам известна причина отъезда?
— Нет, — говорит Дерия и сама удивляется этому слову. Она, очевидно, уже давно смирилась с мыслью, что никогда не получит ответа на этот вопрос. Словно Якоб умер и больше не сможет отвечать. Она даже не подумала о том, что можно было просто спросить его, но при встрече ей эта мысль в голову не пришла. — Я узнала о том, куда он хотел уехать, когда его уже не было. Он исчез внезапно, его не было уже через несколько дней после того выпускного. Или все получилось очень быстро, или же он уже давно знал, что уедет. Но мне до сих пор больно думать, что Якоб обманывал меня, говоря, что у нас все в порядке, хотя уже давно планировал бросить меня.
— У вас не было шансов понять это, — замечает Ханна.
— Нет, ни малейших. Он даже отказался поговорить со мной в последний раз.
— А вас уже однажды бросали так, что вы ничего не поняли, правда?
— Вы имеете в виду мою мать. — Дерия за это время уже поняла механизм их бесед. Ей регулярно приходит в голову, что терапия не будет на нее действовать, потому что она видит ее насквозь. Как гипноз, который зачастую больше не срабатывает, если человек имеет представление о том, как он действует на мозг. — Это было совершенно другое. Я могла жить, смирившись с решением моей матери. Она была молодой, это было выше ее сил, и она не хотела ребенка. Что тут непонятного?
— Ребенку, наверно, должно быть очень трудно понять это, — замечает Ханна.
Дерия думает, что она была особым ребенком, но прозвучит слишком высокомерно, если произнести это вслух. Неужели не каждый человек верит в то, что он особенный? Ханна, например, с ее индейскими амулетами и отказом проводить сеансы терапии в закрытых помещениях. Дерия молчит, потому что знает, что Ханна вскоре сменит тему.
— Вы говорите, — начинает Ханна, как и ожидалось, — что мысль о том, что Якоб лишь изображал перед вами ваши счастливые отношения, доставило бы вам боль.
Дерия кивает. Ей до сих пор больно.
— Вы можете представить себе, что так все и было? — осторожно спрашивает Ханна. — Прежде чем ответить, подумайте о том, что прошло уже много времени. Вы были молоды, и он — тоже. Люди делают глупости, когда они такие молодые. Они принимают неправильные решения, потому что правильные кажутся им еще хуже.