— Задним числом человек всегда умен — а теперь не закатывай глаза, потому что это такая фраза. Да, это фраза, но она справедливая.
Дерия чувствует себя слишком слабой, чтобы возражать. Может быть, Солнце и права.
— Когда человек влюблен, он видит только положительные стороны, — продолжает Солнце, — и в порядке вещей, когда при этом совершаешь ошибки. Но на этом нужно учиться и не повторять одну и ту же ошибку.
— Ты имеешь в виду Якоба.
— Да. Я боюсь, что ты видишь его только в светлых красках. Как когда-то Роберта.
«Сейчас это по-другому», — хочется сказать Дерии. Ну как она может объяснить Солнцу, что чувствует в действительности? Тогда, с Робертом, она отчаянно пыталась оживить свое сердце. За это время она смирилась с тем, что ее сердце мертво и она борется только против обманчивого чувства, что оно все же будет биться снова. «Мое сердце — как зомби», — думает она и вздрагивает от страха. Но как объяснить Солнцу то, чего она сама не понимает, ведь все это так противоречиво. Все кажется фальшивым и при этом таким хорошим. Словно неправильный путь — самый лучший из тех, по которым она когда-нибудь шла в своей жизни. И при этом она знает, что он не приведет ни к какому хорошему концу.
Нет, ей нужно молчать. Иначе Солнце объявит ее сумасшедшей и, возможно, будет права.
— Я буду беречь себя, — в конце концов решительно заверяет она, — поэтому я его и отослала. Потому что я хочу избегать любой зависимости. Мы встречаемся без обязательств. Только для удовольствия.
Солнце улыбается, хотя и несколько принужденно:
— Я надеюсь, что он идет тебе на пользу.
— Да, правильно. Он вдохновляет меня. У меня действительно появилась охота снова сесть за ноутбук и посмотреть, что получится, если я просто возьму и напишу что-нибудь от себя. Якоб теперь тоже пишет, ты знаешь? Он разрешил прочесть начало его романа — оно великолепно.
— О! — Солнце спрыгивает со стула. — Я чуть не забыла. Я тут нашла кое-что на половичке перед твоей дверью.
Она бежит в коридор, забирает свою сумку и вынимает оттуда несколько листов бумаги, свернутых и перевязанных зеленой ленточкой:
— Вот, это, наверно, для тебя. Это от него?
Руки Дерии немного дрожат, когда она развязывает ленточку и разворачивает страницы. Она сразу же узнает робкое «р» и улыбается:
— Да, новая глава. Я ему только что сказала, что с большим удовольствием прочитала бы продолжение его романа. Он, наверно, сразу же принес сюда текст.
— Очевидно, он любит создавать интригу, — замечает Солнце. Она права. Обилия текста тут нет, всего лишь несколько страниц. Ну да ладно. Сегодня вечером она узнает, что будет дальше с безымянным героем Якоба.
II
Правильно ли я поступил?
В этом я был не вполне уверен. Но одно знал совершенно точно: это было справедливо. Томас не заслужил того, чем обладал. Поэтому меня наполнило мрачным удовлетворением то, что у него ничего не осталось. Он потерял все. Но я тоже потерял. А кто любит терять?
Он облегчил мне задачу проникновения в его грязную тайну. Это был слишком легко. Наверное, именно это и злило меня больше всего.
Когда я попросил его разрешения сопровождать его на работу, чтобы получить представление о том, что он делает, он сразу же пришел в восторг, причем стандартным американским способом. Мысль, что я могу сделать такую же карьеру, как и он, взбодрила его. Было сразу видно, что ему стоило немалых усилий удержаться и не представить меня коллегам по работе как продолжателя своего рода.
Он показал мне свое бюро, которое сразу же напомнило мне один из полицейских участков, которые я видел в телесериалах. Бледный зеленый цвет и темно-серый — это цвета, которые всегда выглядят так, словно на них лежит слой пыли. (Чего никогда бы не допустила уборщица, которую звали Таня и которая говорила по-немецки, по-русски, по-французски — только ни единого слова по-английски.) Естественно, весь стол был уставлен фотографиями Бекки и ее улыбками с отбеленными зубами.
Томас буквально заставил меня открыть все шкафы и ящики, просмотреть папки (около сотни) и папки поменьше (еще тысячу), сесть за свой компьютер, открыть несколько программ и наговорить несколько бессмысленных фраз на его диктофон, который он хотел отдать какой-то секретарше, находившейся в комнате тремя дверями дальше, чтобы она их напечатала. Он сфотографировал меня на фоне стенки из папок и даже сидящим за его компьютером и с пальцами на его клавиатуре. Однако прежде всего он сделал одно: он дал мне четкий след к доказательствам, которые я искал. Все было так однозначно, что почти смешно, — один-единственный ящик его письменного стола, который закрывался на ключ. Я делал вид, что на меня произвело огромное впечатление количество бумаг, и задавал ему безобидные вопросы. Но когда он в какой-то момент ушел в туалет, я схватил связку его ключей и попробовал, подходят ли они к этому ящику, но открыть его мне не удалось. И тогда я понял, что вышел на правильный след.