— Вам не хватает веры? — спросил пастор.
— Я никогда не порывал с ней.
— Тогда почему вы больше не приходите на мессу?
Джарвис указал на большое распятие.
— Чтобы он знал, что я недоволен.
— А теперь вы смирились.
— Нет. Но я должен успокоиться, мне бы не хотелось устраивать скандал в момент предъявления улик. Моя Рози бы не одобрила.
— Из этого я делаю вывод, что вы здесь для того, чтобы поговорить не с Господом, а со мной?
— Я пришел к вам, если можно так сказать, не как верующий, а как шериф. Я хотел бы задать вам несколько вопросов относительно Йона Петерсена.
Взгляд Алеццы стал жестким, вокруг глаз собрались крохотные морщинки. Когда методистский пастор с внешностью актера позволял себе дать выход эмоциям, его красота исчезала.
— Я в числе подозреваемых?
— Скажу честно, до сегодняшнего дня я даже не включал вас в список, — промолвил шериф, — но теперь, когда вы сами говорите… Скажите, если пастор убьет человека, о котором он точно знает, что он очень плохой, он попадет в ад?
— Если речь идет об убийстве по собственной воле? Разумеется. Убийство — смертный грех.
— А разве существует способ действовать не по собственной воле?
— По воле Господа, например.
Губы шерифа в насмешливой улыбке сложились в запятую под его усами.
— И часто Бог велит своим пасторам убивать по его воле? Скажите мне об этом, и я тотчас пойду надевать на него наручники.
Алецца пристально посмотрел на Джарвиса, и улыбка тотчас слетела с лица старика.
— Это метафора, шериф.
— Хорошо, но я все же хочу вернуться к тому, что произошло в день убийства. Вам позвонил Райли Петерсен, так?
— Да, он был у Стюартов. Он сказал мне, что если в тот день я говорил с ним искренне, я должен тотчас приехать, потому что его отец хочет причинить кому-то зло.
— В тот день?
— Да. Я… однажды утром я встретил Райли и сказал ему, что если он хочет зайти ко мне поговорить, моя дверь всегда для него открыта.
— Почему вы так сказали? Ведь они же лютеране, разве нет?
— Они прежде всего человеческие существа, дети Господа. А я, как и все, слышал, что рассказывают о жизни на ферме Петерсенов. Хотелось приободрить мальчика, напомнить ему, что он не одинок.
— Но разве не пастор Тьюна был должен взять на себя эту обязанность?
— Пойдите и скажите ему об этом.
Джарвис покачал головой.
— Итак, вы помчались к Стюартам. В котором часу это случилось?
— Точно не знаю. В начале первого.
— Мальчик и Трэвис Стюарт утверждают, что пришлось звонить дважды, чтобы вы взяли трубку.
— Возможно. Я сидел на улице, писал, там плохо слышно телефон.
— Хорошо. А дальше?
— Я забрал мальчика, сказал Трэвису, что сам справлюсь, и мы поехали на ферму.
— Почему? Почему бы не попросить его поехать с вами? Когда Петерсен пребывал в ярости, требовалось несколько человек, чтобы усмирить его, вы разве этого не знали?
— Я обещал мальчику помощь, это был мой долг, я не хотел замешивать сюда Стюартов. К тому же, думаю, пастор в одиночку может напугать гораздо больше, моя должность внушает почтение, а если бы мы прибыли группой, Йон Петерсен мог расценить наше появление как вызов.
Джарвис согласился.
— А когда вы приехали на место, Йон был один?
— Да. Я толкнул дверь, он лежал там, растянувшись во весь рост. Разумеется, мертвый.
— Райли сказал, что вы провели в доме не менее пяти минут. Могу я узнать, почему?
Алецца не сумел скрыть удивления.
— Я думал, я не в списке подозреваемых!
— Нет, я спрашиваю лишь для того, чтобы уточнить детали, вы же знаете людей, что заседают в судах Вичиты, если что-то останется неясным, они опять станут говорить, что мы в деревне не умеем работать чисто.
— Сначала я застыл от неожиданности. Я знал Йона, и вам это известно. Я хочу сказать, что знал его лучше, чем вы можете себе представить. Однажды он пришел ко мне.
— К вам? К методисту?
— Да. Уверен, в тот день Ингмар перевернулся в своей могиле.
— Чего он хотел?
— Говорить.
— Что он вам сказал?
— Мне жаль, шериф, но я не могу вам повторить его рассказ. Он должен остаться между ним и Богом.
Джарвис раздраженно хмыкнул.
— А дальше?
— Я знал, с кем имею дело, но когда увидел его мертвым, для меня это стало настоящим ударом. Не поймите меня превратно, я не оплакивал его участь, но это был шок. Оправившись, я позвонил вам и вышел. Да, возможно, это заняло у меня пять минут.