— Сердце защемило… Эх, думаю, люди томятся в неволе, терпят, как мы терпели, а я, можно сказать, вооруженный до зубов, пройду мимо? В общем… посоветовался с хлопцами и пошли посмотреть. Хуторок дрянной — домик да сараи. В домике начальство лагерное. Вокруг поляны проволока в два кола. Четыре вышки по углам, а на них, как черные вороны, — «блашкины сыны» и, конечно, прожекторы. В центре два барака, а по двору бродят понурые хлопцы. Человек десять подошли к проволоке, смотрят, сердечные, на рощу, где мы, и горько плачут…
— Ну уж и плачут, — усмехнулся Русин, — за двести метров слезы увидел?
— Да это я так, для эффекта, — смутился Старко.— Думается, если к рассвету дойти — километров восемь не больше, — освободить их — раз плюнуть! Что скажете?
— Если бы я сидел в лагере и узнал, что мимо меня прошли партизаны и не попытались освободить меня, на таких партизан я, тьфу! плюнул бы, — горячо сказал Нечаев.
— Я тоже, — поддакнул Иберидзе — Конечно, вам, товарищ старший лейтенант, виднее. Но…
— А тут и думать не о чем, — подхватил кубанец,— ведь союзники они нам. Да пусть и не союзники вовсе. Люди в фашистской неволе. Веди, товарищ командир.
Русину вспомнилось, как сам он стремился вырваться из-за колючей проволоки.
— Ну как, хлопцы?..
Бойцы, как один, молча поднялись…
…К лагерю отряд подошел с рассветом. На территории царила тишина. Казалось, кроме часовых на вышках, в нем никого не было. Но едва прогремели снайперские выстрелы по часовым и партизаны бросились к воротам, как из будки у ворот раздался крик, а из домика выбежали эсэсовцы и залегли в канаве вдоль дороги.
Расчет на внезапность не удался. Прячась в складках местности, люди Нечаева и Иберидзе поползли к хуторку. Эсэсовцы открыли огонь из пистолетов.
Группа Старко наступала на будку. Целясь в окно, Старко метнул пару гранат, но промахнулся, и они разорвались у стены…
Безансонец Жорж несколькими прыжками достиг канавы, спрыгнул в нее и гранатами забросал эсэсовцев во фланг. Те побежали. Преследуя их, партизаны рассыпались по полю.
Старко метнул третью гранату. Она влетела в окно. Одновременно со взрывом распахнулись боковые двери, четыре охранника выскочили наружу и со всех ног помчались прочь…
Едва смолк бой, из бараков сперва робко, а затем смелее начали выходить военнопленные. Они столпились у дверей бараков и с интересом наблюдали за действиями партизан.
Встреча получилась далеко не такой теплой, как представлял себе Старко. Пленные молчали. Ни один из них не шевельнулся. Ни один не бросился благодарить освободителей.
— Не понимают, видно, — в замешательстве проговорил Старко, — счастью не верят. Объясни им, Владимир Николаевич, а то у меня французские слова, какие знал, вылетели из головы.
Русин подошел к группе поменьше. Одетые в военную форму, чисто выбритые, отнюдь не производившие впечатления замученных, пленные со спокойным любопытством смотрели на обросшего щетиной незнакомца.
«Не чета нашему брату, холеные», — с горечью подумал Русин, останавливаясь в трех шагах от группы, и, козыряя, сказал:
— Господа, вы свободны!
Он повторил эти слова по-французски и по-немецки, но ответа не последовало.
Американец с чисто выбритым лицом аскета, ростом: под стать Русину, только в плечах поуже, вполголоса проговорил что-то по-английски. Моментально пять военнопленных побежали ко второй группе и, громко выкрикивая короткие фразы, широко раскинули руки. Военнопленные повернулись кругом и послушно вошли в барак.
Как только последний переступил порог и дверь захлопнулась, высокий, отдавший распоряжение, подошел к Русину, щелкнул каблуками, двумя пальцами дотронулся до края пилотки:
— Я капитан пехоты Гарри Сауд. Что вы изволили сказать, сэр? — Гарри Сауд, оказывается, владел русским языком.
Русин протянул руку:
— Вы свободны, господа. Охраны нет… Вы свободны. Мы — отряд русских партизан, действующий в составе «маки».
Капитан Сауд вяло пожал руку.
— Если не ошибаюсь, вы говорите по-немецки? Мне немецкий язык более близок, — сухо сказал Сауд и сейчас же по-немецки повторил вопрос: — С кем имею честь?
За спиной Русина стояли бойцы отряда. Он слышал прерывистое дыхание двадцати пяти человек, взволнованных и уставших в бою. Они имели право знать, о чем будет говорить один из тех, ради освобождения которых они только что рисковали жизнью.
Русин гордо вскинул голову и по-русски повторил:
— Вы освобождены подразделением Красной Армии, сражающимся в рядах «маки».