На постаменте стоит закрытый гроб, оббитый красным атласом, на крышке лежит траурный венок из каких-то тёмных листьях, переплетённых с белыми каллами, до пола свисает чёрная лента с золотой надписью, и как я ни стараюсь, прочесть имя у меня не получается, хоть и выбито оно крупными буквами.
Зал наполняется людьми в чёрном, на контрасте белые платки скользят по бледным лицам, вытирая слёзы, что-то монотонно тянет церемониймейстер, но я опять не слышу произносимые ей слова. Просто невнятный бубнёж из-под толщи воды. Народ выстраивается в очередь, по одному подходит к гробу, кладёт цветы, касается рукой крышки и выходит через дверной проём с светлый коридор.
Меня то же тянет встать в эту очередь, подойти, приподнять крышку и посмотреть, кого провожают в последний путь. И я уже подлетаю и встаю, но тут взгляд натыкается на Жорика, сидящего на единственном стуле и подвывающего под торжественно-грустную мелодию.
Приглядевшись к простившимся и выходящим узнаю и Орамчика, и Алмаза, и Нюрку из пекарни. Вот плечо Жорика сжимает Пал Борисыч, мой бессменный бухгалтер, и четыре гвоздики на кучу цветов кладёт Ленка из ларька с зеленью.
А услышав сквозь всхлипы и музыку Жоркино «Беляшик», я уже не хочу заглядывать под крышку. Более того, мне до дрожи хочется отсюда сбежать и вот совсем не догадываться с кем сегодня прощаются в этом зале.
И я бы сбежала, но меня как будто держит здесь неведомая сила. Держит и не даёт отвернуться или зажмурить глаза. Я так и смотрю, как остаётся один Жорик, тыкается головой в закрытую крышку, рыдает и целует красное полотно.
Меня утягивает обратно в темноту только после того, как гроб медленно скрывается в разинутой пасти крематория, из которой жаром дышит огонь.
Глава 10
Из сна меня выдёргивает леденящий душу холод, как в морозильнике морга. Он расползается по венам вместо крови, оплетает сердце и затягивает в мёртвый панцирь все внутренности и звенит в каждом вдохе.
— Лара, ты как? — склоняется ко мне Седорик, тревожно ощупывая руки. — Не стоило оставлять тебя без присмотра. Понадеялся на твою усталость с дороги.
— Что произошло? — выдыхаю облачко пара изо рта, не понимая, почему же так холодно. Вроде, на улице лето, внизу постоянно топится печь, а тут температура уходит в минус.
— Небольшой пожар, — удручённо ведёт взглядом по комнате «дядюшка», теребя пальцами всклокоченную бороду. Зарывается пятернёй в не менее лохматую шевелюру и обречённо вздыхает.
Осматриваюсь вслед за ним и в ужасе сжимаю кулаки, чувствуя, как ногтевые пластины оставляют глубокие бороздки на коже. Обугленные стены, чёрные ошмётки занавесок, руины осыпавшегося в труху шкафа, оплавленные остатки свечников. Одеяло, которым я с блаженством укрывалась, ложась спать, распалось на мне серым пеплом, простыня с матрасом остаточно дымят.
— Спасибо, Ториан, — отступает от моей кровати Седорик, и я наталкиваюсь на изучающий взгляд незнакомого мужчины.
Лёд в голубых глазах, о который можно обрезаться, морозный блонд в волосах, бледность в узких, сжатых от недовольства губах. Высок, статен, широкоплеч. Хорош чертяга своей холодной красотой. Такие без сожаления разбивают девичьи сердца и идут дальше, совсем не переживая о несчастных бедняжках.
И этот лучший экземпляр самцовости стоит в моей спальне, а я сижу тут на потухших углях, хлопаю глазами и стучу зубами, не в состояние согреться.
— Если бы ты так удачно не заехал в гости… — похлопывает по спине незнакомца Седорик.
— То горела бы твоя усадьба красным пламенем, — с божественной хрипотцой заканчивает за него Ториан и улыбается.
Мамочки, держите меня семеро. У него такая улыбка, что мне вдруг становится жарко. Везде. Кажется, моё сердце пропустило удар и замерло влюблённым куском мяса.
В моём мире такие мужчины не водятся. Жорик с ним и рядом не стоит. Господи, Жорик…
Меня окатывает воспоминанием случившегося сна, и к горлу подкатывает горький ком, раскорячиваясь шипами в распор по узкой стенке. Похоже, меня в моём мире больше нет. Остался лишь прах в керамической урне.
И так от осознания становится больно в груди, что присутствие неземного красавчика больше не трогает. Наверное, не замёрзни я внутри — заполыхало бы имение Седорика с новой силой.
— Чего бы сейчас не происходило в твоей головке, Лара, — возвращается ко мне Седорик, жёстко сжимая моё плечо. — Успокойся и выброси из неё всё, иначе одним сожжённым помещением мы не обойдёмся. Комнату тебе подготовят новую, одежду какую-нибудь подберут, и спускайся в столовую.