Отхлёбываю молоко и передёргиваю плечами. Кисло-солёное пойло противно стекает в горло, вызывая тошнотворный спазм гортани. Пихаю в рот лепёшку, дабы заесть жуткий вкус. Правда, она ненамного лучше странного напитка — грубый помол, вязкая текстура, словно ешь кусок клеклого теста с вкраплениями шелухи овса.
Даже в голодное время, когда отец бухал, а мать носила объедки из столовой, я никогда не жрала ничего хуже. От такого даже свиньи рыло своротят.
А потом я вижу, с какой благодарностью принимаю мужчины у девчонки кушанье, и мне становится стыдно. Это у меня уже много лет телятина, баранина и деликатесы в холодильнике не переводились. Это я сюда попала в состоятельный дом. А тут люди выживают как могут, и, возможно, вот такое молоко для них самое ценное.
— Ешь-ешь, — подталкивает в локоть ведьма, вынуждая сделать очередной глоток. — Тебе сил набираться надо.
И я давлюсь, но послушно пережёвываю и глотаю, сдерживая откуда-то взявшиеся солёные слёзы. Что-то в этом мире я совсем размякла и частенько плачу. Где та сучная Евгения Павловна, что держит в кулаке продуктовый рынок?
— А теперь выпей это, — старуха меняет опустевшую плошку на пиалу с вонючей жижей болотного цвета. От неё режет глаза как от аммиака. Страшно представить из чего сварено пойло. — Завтра бегать будешь.
Задерживаю дыхание и в один заход вливаю в себя отвар. Во рту вяжет и съёживается, будто я слопала килограмм хурмы, и в тоже время горло и пищевод окатывает теплом. Во всём теле появляется невесомая лёгкость, а в голове неподъёмная тяжесть. Словно по щелчку кто-то выключает рубильник, отправляя меня в непроглядную темноту.
Глава 24
Ториан
Стискивая зубы от боли во всём теле, лишний раз убеждаюсь, что ещё не бывал в такой передряге. Удивляюсь, как пламя Лары не убило меня, а всего лишь хорошенько потрепало. Охотники, вернувшиеся с озера, доложили об увиденном. Не считая обмеления и сварившейся рыбы, прибрежный песок оплавился в стекло, а крупные камни потрескались и раскололись как скорлупки орехов.
О силе обрушившегося огня оставалось лишь догадываться. Я стараюсь об этом не думать. Да и не до этого мне. Многочасовая скачка на всех лошадиных возможностях не предполагает мысленной экзекуции.
К ночи лошади окончательно взмылившись сбавляют ход, учуяв свежесть речной воды. Решаем притормозить на короткий постой, чтобы перекусить и дать небольшой отдых коням.
И только под треск разведённого костра я позволяю себе углубиться в разум и основательно перебрать услышанный от Седорика рассказ.
То, что девчонка не касалась чёрной магии, успокаивало и примиряло с её силой, а то, что ей пришлось пережить изнасилование — злило и угнетало. Жаль, что нельзя воскресить этого королевского лекаря и не уничтожить ещё раз. Я бы заживо отрывал от него мелкие кусочки и заставлял жрать собственное гнилое тело.
Правда, мне нужно и себе отморозить ноги по самую шею за своё отношение к Ларе. Надо же, принять девчонку за ведьму и третировать ягодку. Ещё умудрился побить, придушить и в озере притопить. Правильно она меня уродом конченным назвала. Не по-нашему звучит, но прямо в точку.
Конечно, были там и совсем ненормальные словечки, но меня они никак не оправдывают. И тепло в груди, да тяжесть в яйцах не оправдывают. Я её на добрые двадцать лет старше, а бесился как сопливый юнец в период половой чесотки.
— Ториан, гляди, — отвлекает меня от размышлений Седорик. — Над Пустошью небо взбунтовалось.
Смотрю в указанную другом сторону и поражаюсь страшной красоте. Чёрная толщь озаряется яркими вспышками, и не хватает лишь огненного дождя. Ощущение, что на пустыню обрушилась божественная кара, стремящаяся стереть её с лица земли.
Накрывает чувством тревоги и опасности, а интуиция вопит, что нам надо туда. Внутри всё затягивает льдом, сердце нещадно лупит по рёбрам и неопределённый зов тянет меня в сторону стихийной катастрофы.
— Надо поторопиться, — убираю в мешок вяленое мясо и краюшку хлеба, замораживаю пышущие жаром угли и свистом подзываю Вихря, надеясь, что конь достаточно отдохнул.
— Может стоит переждать, — нерешительно поднимается Седорик, окидывая меня вполне читабельным взглядом, в котором плещется беспокойство о моём умственном состояние. — Переночуем здесь. К утру, возможно, погода наладится.
— Боюсь, если мы переждём, случится непоправимое, — запрыгиваю на коня и натягиваю поводья. Вихрь нервно фыркает и вспахивает почву копытами. — Доверься моей интуиции. Мы должны быть там как можно быстрее.