С трудом отрываюсь от похудевших и посвежевших конечностей, переводя взгляд на пространство вокруг. И оно меньше всего походит на больничную палату. Мраморные стены, сводчатые потолки, сотни свечей, освещающие старинный интерьер. Массивная мебель из цельного дерева, вензеля, покрытые золотом, широкая кровать под тончайшим палантином, пол из каменных плит, самотканые ковры с узорами райских птиц.
— Где я? — прерываю бранный речитатив разошедшегося мужика. — Что со мной? Кто вы?
— Порази тебя Валис, — сдувается оппонент, обречённо опуская вдоль тела, облачённого в парчовый камзол, огромные кулаки. — Головой бедовой что ль ударилась? Память отшибло? Отца ро́дного не узнаёшь?
Да умер мой отец уже лет десять как — хочу ему сказать, но прикусываю язык. Что-то нечистое творится здесь, и пока я не выяснила что, лучше помолчать.
То ли киваю, то ли мотаю из стороны в сторону головой, отвечая на заданные вопросы. Может и ударилась… Но удар никак не объясняет изменения в голосе и в весовой категории. Неловко поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, иду к овальному зеркалу в бронзовой оправе. Зажмуриваюсь, стряхиваю всплывшее в мутноватом полотне видение, дышу на раз-два-три-четыре и вновь распахиваю очи.
Увы…
Стройное, даже излишне тонкое создание с длинными золотистыми волосами, смотрит на меня прозрачными голубыми глазами. И столько откровенной растерянности во взгляде, что мои щёки обжигает непрошенными слезами.
Делаю к отражению полшага и обвожу контуры незнакомки. Лет семнадцать-девятнадцать, то ли нездоровая, то ли аристократичная бледность, тёмные брови вразлёт, изящные крылья носа, капризный излом губ. Островатые скулы и отсутствие женской мягкости в лице и в теле, приобретённой мной на хорошем питание. Эх. Недокармливают девчонку.
— Да что с тобой произошло, в конце концов, Ларелия? — вытягивается за спиной бородатый мужик, назвавший себя моим ро́дным отцом. — Лекаря надо позвать. Пусть настойки какие пропишет. А ты ложись, доченька, не стой. Упадёшь ещё. Снова головой ударишься.
Мужчина бережно обнимает меня за плечи и ведёт к кровати. Удивительно, как в этой горе мяса уживаются сила, грубость и нежность. Он помогает мне лечь и заботливо укрывает пуховым одеялом, тщательно следя за моими эмоциями. Сводит к переносице кустистые брови, кривит в отчаяние рот, бегает растерянным взглядом.
— Спасибо, — подтягиваю край одеяло по самый подбородок, мечтая скорее остаться одной. — Я посплю, папа, — выдавливаю из себя, сглотнув вязкую слюну. — Голова болит.
— Поспи, Ларелия. Поспи, доченька, — наклоняется, по-отечески целует в лоб, оставляя на коже липкую влажность. — Прикажу прислуге посидеть возле тебя.
Здоровенный мужик, а по странному стечению обстоятельств мой ро́дный батя пятится задом на выход и, пригнувшись, ныряет в проём. Тихо прикрывает дверь и уже за ней зычно раздаёт команды, вибрируя басом по каменным стенам.
Я же, воспользовавшись временной передышкой, переворачиваюсь на бок, подтягиваю к впалому животу ноги и укрываюсь с головой. От моей вскормленной за сорок с лихом лет уверенности не осталось ни грамма. По самое темечко топит паникой и каким-то первобытным страхом. Как будто меня раздели до гола и бросили в самую гущу каннибалов-извращенцев. И стоит случайно шевельнуться, как меня тут же начнут насиловать и одновременно обгладывать конечности.
Что, чёрт возьми, происходит?
Где я нахожусь?
Кто все эти люди вокруг?
И куда, мать его за ногу, пропали мои возраст и привычные запасы?
Глава 4
— Аделия долго билась в истерике, изорвала свадебное платье, пожгла все подношения почившего жениха и, совсем обессилив, упала в кровать. Заснула, но постоянно вздрагивает во сне и бубнит проклятия, — суетится вокруг меня дородная тётка с простецким лицом и с огромными дойками, мерно колышущимися от каждого движения. Судя по голосу, её у своей постели я ещё не слышала. — Она-то уже представляла себя во дворце нашего правителя, а тут такой скандал. Глубокоуважаемый королевский лекарь оказался насильником. Если бы его не покарал Святой Валис, хозяин оскопил, а потом четвертовал бы негодяя собственными руками.
Женщина постоянно поправляет одеяло, смачивает полотенце и кладёт мне на лоб, ласково убирая с лица пряди. И кудахчет, кудахчет, кудахчет, не замолкая.
— А маменька ваша плакала, когда говорила с папенькой, — гладит по ладони и коротко сжимает своими пальцами. — Кричала, что не могли вы по своей воле пойти в подземелье с мужчиной. Что не так вы воспитаны.