— Рынок, акции птицефабрики и лямов двадцать, половину которых придётся отдать нотариусу, провернувшему схему с завещанием, — стряхивает Жорик пепел в мою любимую чашку из дорогущего сервиза. — И ещё задрипанная дача, которую надо будет сразу продать, как только вступлю в права. На ней жила Женькина старуха, пока не померла.
«Хорошая дача, урод!» — рвётся изнутри, но звука не выходит.
Добротный дом, ухоженный участок, плодоносящий сад. Мама любила её до последнего вдоха, поэтому я не решилась продать загородную недвижимость. Думала, что будем с Жориком коротать на ней старость. А теперь эта паскуда наложит на всё свои грязные лапы.
Как? Разве можно подделать завещание? Это же карается законом. Видимо, за деньги можно всё. До противного обидно. Не так уж и любил меня Жорик. И его ласковое «беляшик» всего лишь ради долбаного бабла.
— И как ты только трахал этот кусок жира? — морщит нос Ленка, закидывая на бедро Жорки ногу и отпячивая костлявую жопу.
— Представлял тебя, зая, — рычит он, оскаливаясь и клацая зубами. За мой счёт сделанными зубами. Его фаянс встал мне в двухмесячный доход с рынка. — А потом залечивал душевную травму наличностью и золотой картой.
Козёл! Даже в этой прозрачной бестелесности становится больно и тошно. Вроде, уже остыла к Жорику, лишь жалея о за страдания на похоронах, но правда отвратительно колет где-то в области сердца. Вот так живёшь-живёшь, веришь человеку, выкладываешься в быту и отношениях, а потом узнаёшь, что ему противно было с тобой трахаться.
— Бедненький, намучался, — шаловливо шагает пальцами Лена по его волосатой груди, заискивающе заглядывая в глаза. — Ну теперь у тебя есть я. Ты же сделаешь меня директором рынка?
— Конечно, моя сладкая булочка, — ловит её кисть и спускает вниз к бубенцам.
«Конечно, моя сладкая булочка», — кривлюсь под потолком от рвотного позыва. Похотливый любитель сдобы и халявной жизни! И ему я отдала шесть лучших лет жизни. Стыдно. Стыдно за свою слабость и неразборчивость.
— А гарнитур с брюликами купишь, мася? — поднимается на четвереньки королева петрушки с укропом и облизывает ещё вялый член.
Ответ я не слышу. Меня утягивает в серый коридор, как в трубу пылесоса. Последнее, что вижу — кверху задранный тощий зад и дёргающуюся в работе голову. Господи, как теперь это развидеть? Вот шлюшка!
Туннель сменяется знакомым туманом и вязкостью воздуха. В густом мареве валяется моё, вернее Ларелькино, бездыханное тело, ждущее загулявшую душу.
— Я могу вернуть тебя туда, — скрипит голос Нечто, и чёрный провал в рукаве указывает в сторону вибрирующего прохода, откуда меня выкинуло сюда. — Или обратно на Оривию, если ты готова принять правильное решение и выполнить своё предназначение.
— А в чём оно? — шепчу, косясь на синеющее тело Ларелии. — Выйти замуж за правителя Пустоши и родить ему сына?
— Для него мы перенесли другую, — шевелится под капюшоном темнота. — Ты должна вернуть Луделии истинного короля.
— Тогда зачем нужно было отправлять меня в Пустошь? — бросаю претензию, вспомнив, сколько всего пришлось там пережить. Похищение, давление, не случившаяся казнь. Голова осталась на месте, а нервных клеток сгорело несметное количество.
— Иначе Эвелина не попала бы к королю Пустоши, а блудный принц не разобрался бы в своих чувствах. Люди… бестолковые, ленивые, несмышлёные, неблагодарные. Забыли о вере, о богах, о долге. Оривия гибнет от их слабости и распущенности. Новая кровь даст сильное потомство и спасёт умирающий мир. Решай, Евгения, куда тебе возвращаться. На Земле вот-вот очередная душа покинет подходящий сосуд.
— Не хочу на Землю, — вспоминаю Жорку с Ленкой и то, что в родном мире у меня ничего и никого больше нет. А на Оривии…
— Верни меня к Ториану.
Глава 51
Болезненно падаю вниз и с болью просачиваюсь в Ларкино тело. Никогда не думала, что душа может испытывать физическое воздействие. Явственно испытываю на себе, как делает живительный вдох сердце и кровь с натягом начинает циркулировать по венам.
— Надеюсь, больше не увижу тебя, — с брезгливостью выдаёт Нечто, и истаевает в тумане, а меня приподнимает и выбрасывает в неизвестность.
Ощутимо плюхаюсь задом на жёсткую скамейку и трусливо открываю глаза. Экипаж мерно трясётся по дороге, Эва сладко спит, подложив ладони под щёку, с улицы раздаётся стройный топот копыт, а я задумчиво пялюсь в темноту, нервно ощупывая руки и ноги.