Стиральная машинка, посудомойка, робот-пылесос, клининг, мягкие ковры, мультиварка, гриль, тостер… Перечисляю про себя приборы, созданные для облегчения домашнего труда и оставленные все там. От этого тоска становится ещё невыносимее. А автомобили, поезда, самолёты… Вряд ли здесь лучшие умы изобрели что-то подобное раз освещение до сих пор свечное.
— А дорога? — в ход идёт шкатулка с драгоценностями и гребни с заколками. Хотя, зачем в монастыре украшения? — Неможно юной леди ехать одной. Позорно. Грешно. И батюшка с матушкой не должны допустить этого. Они просто обязаны отправить с вами надёжную няньку Мисти.
— У тебя язык без костей, Мисти, — неожиданно обрушивается на нас бас. За стенаниями тётки я даже не услышала скрип открывающейся двери. — Лучше бы шустрее выполняла приказы.
За папенькой в спальню заходит, наверное, маменька. Вполне молодая, статная, фигуристая и очень красивая женщина. Смотрю на родителей Ларелии и Аделии и не понимаю, как у такой яркой, колоритной пары родились две такие блёклые моли? Прям как у Деми с Брюсом. Что ни дочь, то крепкий орешек.
— Я уже всё собрала, — по-деревенски вытирает рукавом влажные щёки Мисти. — И я всё равно считаю, что неможно отправлять Ларелию одну. Она росла как домашний цветочек. Ей просто необходим близкий человек рядом. А ближе родителей и няньки у неё никого нет.
— Папенька, маменька, — сглатываю протест и скромно опускаю очи в пол. — Я боюсь ехать одна. Можно возьму с собой Мисти?
— Мы не можем ждать, пока она соберётся. Экипаж уже ждёт, — мотает головой Карлос. Маменька, не знаю, как её зовут, в это время судорожно вдыхает и прикрывает глаза. Из-под ресниц вытекают крупные слёзы, а губы жалобно трясутся.
— Я уже собралась, — вышагивает вперёд Мисти, прижимая к огромной груди ладони.
— Пусть едет, Карлос, — подаёт бархатный голос маменька, осторожно проводя пальцами по предплечью супруга. — Мне спокойнее будет.
— Ладно. Пусть, — накрывает батюшка своей ладонью руку жены. — Спускай свои пожитки во двор, Мисти.
Нянька чуть ли не лбом бьёт об пол в благодарности и задом, не выпрямляясь, пятится на выход. Я же ограничиваюсь кивком, не представляя, как себя сейчас вести и что говорить. Наверное, надо выяснить куда меня везут и на сколько, но кроме матерных эпитетов ничего не вертится на языке.
— Послушай меня внимательно, Ларелия, — отстраняется от супруги Карлос и склоняется ко мне, приобняв за плечи и переходя на шёпот. — В экипаже тебя ждёт Седорик. Ты, наверное, не помнишь его, но можешь полностью доверять. Когда вы покинете наши земли, он расскажет тебе куда и зачем вы едете. Связь будем держать через него. Как только всё решится в нашу пользу, я сразу пошлю за тобой. Главное, помни, что мы тебя любим и сделаем всё, чтобы ты вернулась.
Мы обнимаемся. Ро́дный отец с трудом сдерживает скупую слезу, маменька захлёбывается рыданиями, я для приличия всхлипываю, за окном в тему завывает неведомая зверюшка.
А дальше скомканное прощание, закрытый экипаж, не менее лохматый чем Карлос дядька внутри, непроглядная темень впереди и страх, что моя жизнь рассыпается на глазах и воронкой стремительно уходит в слив канализации.
Глава 7
Тусклый свет окон быстро удаляется и скрывается в черноте, погружая всё вокруг в непроглядную темень. Как в этой саже, иногда проткнутой туманными щупальцами блёклой луны, экипаж держится утрамбованной телегами дороги, и, не сбавляя темпа, несётся в неизвестность?
Правда, пункт назначения секретен для меня и Мисти. Седорик, выглядящий в полумраке небольшой лампы, походящей на наши керосинки, значительно старше Карлоса, точно знает, куда везёт двух перепуганных женщин и молчит.
Из его заросшего шерстью рта не вырвалось ни звука с тех пор, как кучер закрыл за нами дверь и вскочил на козлы. Мужик невозмутимо пялится в окно, как будто видит все красоты, что проносятся за ним. На притихшую меня и вздыхающую Мисти угрюмый молчун не обращает никакого внимания.
И пока моя персона обделена вниманием друга Карлоса, я прикрываю глаза и погружаюсь в думы. Меня уже не так волнует причина выброса в этот мир, как страшит та огненная зараза, что пробралась в моё тело и вспыхивает в самый неподходящий момент.
Судя по тому, как она превращает меня в живой факел, кормится эта тварь моей злостью. Достаточно словить повышенную дозу адреналина, как руки начинают лизать языки пламени. И самое странное во всём этом, что огонь, сжигающий человеческую плоть похлеще крематория, мне абсолютно не приносит никакого вреда. Наоборот, ластится как приставучий котёнок, рождая внутри странную нежность.