Мот, убийца и пижон.
Сей "блестящий" кавалер
Снова в черном – граф Солер!
Вся зала замерла в ожидании очередного вызова на поединок, на коих граф бился чуть ли не каждую неделю. Но Эмиль, против всех ожиданий, с серьезным видом покачав головой, произнес:
- Первое ваше произведение, бесспорно, совершенно. Как тонко вы умеете уловить гнусную сущность человеческой натуры и облечь свои размышления в столь емкие и верные слова! А вот касательно обличения в мой адрес - здесь я бы еще поработал с рифмой. Да и справедливость вашего суждения обо мне несколько сомнительна. Вы ведь знаете мою жизнь лишь с чужих слов. Идемте же, поработаем над формой и содержанием вместе. Если вы не против, разумеется.
И на глазах у изумленного двора опаснейший бретер, словно порох, вспыхивавший от малейшего намека на неуважение к своей персоне, преспокойно увел внезапно онемевшего маркиза, не менее изумленного таким поворотом дела.
Злые языки, впрочем, тут же принялись болтать, мол, подобных виршей в свою сторону любимец короля точно не потерпит, просто Солер желает прикончить стихоплета без лишних глаз и ушей. Дабы герцогский сынок ещё чего не насочинял...
Однако их прогнозам не суждено было оправдаться - дуэль так и не состоялась.
Король, когда ему поведали об этом странном происшествии, пожелал своими ушами убедиться в мастерстве юного поэта.
Долговязый сочинитель не заставил себя долго ждать и осчастливил эпиграммой его величество:
Супругой вашею, я право же, пленен...
Не одолжите ль мне ее для дел сердечных?
Взамен красоток дам хоть миллион.
Ведь я король, мой выбор безупречен.
На задумчивую фразу: «А ведь за этакое можно и казнить», был получен не менее глубокомысленный ответ: «Можно. Но кто тогда скажет Вам правду, Ваше Величество?»
- А ведь уродец прав, Твое Величество! С этим безрассудным рифмоплетом и таким же безрассудным любителем дырявить чужие шкуры твое королевское болото выглядит чуточку веселее. Не все ж мне одному тебя развлекать. Да и гостей чужеземных будет чем порадовать. Вздумается, скажем, кому-то тебя тираном обозвать, а ты ему: "Поглядите-ка, сударь, на моих придворных! Один королевских нахлебников без конца прореживает, чтоб народу нашему жилось полегче, другой без стеснения пакостные стишки в мою честь слагает. И оба при мне, живут себе не тужат, почетные должности занимают. Какой же я тиран?"
Неплохо бы и в самом деле этого виршеслагателя заставить пользу приносить. Как тебе звание придворного поэта, а?
Король усмехнулся в ответ на язвительные слова королевского шута, и судьба Натана Фларе была таким образом решена. Что не мешало ему ходить по острой кромке между благоволением и немилостью.
Шута же сочинитель облагодетельствовал не одной эпиграммой, а целыми тремя, клятвенно заверив, что на этом не остановится.
...
Вторым несомненным достоинством юного маркиза являлась честность, возведенная им в абсолют. Так или иначе, это прекрасное качество явно не шло бедняге на пользу, особенно в общении с дамами.
Если Натан влюблялся, то немедленно извещал об этом предмет своей страсти. Если разочаровывался - а такое происходило с завидным постоянством, ведь люди несовершенны - то также не медлил с объяснением.
Те немногие женщины, что поначалу соблазнялись красноречием маркиза, впоследствии бежали от него, как от огня, опасаясь немыслимых разоблачений.
Справедливости ради, стоит сказать, что ни единой эпиграммы на представительницу прекрасного пола озвучено не было - по крайней мере, публично.
Постоянные неудачи с женщинами изрядно расстраивали маркиза Фларе, однако он не терял надежды найти свой идеал.
Как известно, противоположности притягиваются.
Эмиль, с малых лет вращаясь в придворных кругах, уже годам к пятнадцати растерял те черты характера, что привлекали его в Натане: наивность, искренность, прямолинейность и непосредственность. Возможно, это стало своеобразной платой за удачливость графа в стычках и его успех у женщин.
Фларе, напротив, тянулся к более опытному и искушенному в жизни товарищу. И втайне мечтал научиться столь же изящно и деликатно обходиться с дамами - любовницы Эмиля, бывшие ли, настоящие ли, просто боготворили молодого графа и отзывались о нем исключительно с благоговением и нежностью.
Естественным образом вышло так, что секундантом графа Солер на том памятном поединке с Раулем Эймери стал именно Натан.