Не часто, но все же.
И вот что мне делать? И согласиться плохо и отказаться — не очень.
Глава 49
К обеду мое настроение портится визитом Городецкой. Клянусь, я скоро молиться начну и свечки в церкви ставить, лишь бы сотрудничество с ее агентством уже наконец закончилось и эта пигалица убралась восвояси.
Я вообще не понимаю принципиальной необходимости в ее личном присутствии. В конце концов у нее сотрудники имеются, вполне компетентные.
Она здесь зачем?
Нет, я понимаю, конечно, что ее фирме с этим контрактом повезло и они очень жирный кусок отхватили, и зубами в него вгрызаются, но не настолько же, чтобы лично владелица агентства занималась проектом, и чуть что отчитывалась за каждый шаг.
Я не то чтобы много в этом понимаю, но подозреваю, что нет в этой такой уж необходимости.
Но, справедливости ради, надо отметить, что захаживать она все же стала реже. Первое время от нее просто спасения не было.
— Еще не приехал, — оповещаю Альбину Михайловну, как только она показывается на пороге, со своим здоровенным планшетом в руках.
Знаю уже, что она просто из принципа будет ждать здесь, а потому полностью ее игнорирую.
Достаю из привезенного курьером пакета свой обед в контейнерах и приборы к нему.
— Вообще, есть на рабочем месте в присутствии посторонних, неприлично, — эта стерва же меня нарочно цепляет.
— Так какая же вы посторонняя, вы уже почти родная, сюда по поводу и без ходите, — усмехаюсь, но взглядом по ней все же прохожусь.
Она как всегда при полном параде. Выглядит идеально, аж до тошноты.
Заметив мой взгляд, она демонстративно поправляет свой декольте под блузкой.
— Зря стараетесь, — я от себя, если честно, сама не ожидаю, просто надоело смотреть, как она хвостом перед боссом крутит, в попытках привлечь его внимание.
— Что прости?
— Ему это не интересно, вы еще не поняли? — принимаюсь за свой обед.
Я такая голодная, что даже присутствие Городецкой не портит мне аппетит, а ее скривившаяся от злости физиономия и вовсе доставляет удовольствие.
Да, непрофессионально, но мне все равно.
Сиди она молча, я бы тоже рот не открывала.
— А что интересно? Думаешь, ты? — с презрением.
— Я при себе оставлю, что я думаю.
Она фыркает.
— Какая банальщина, — кривится, хоть и пытается держать лицо, а я вижу, что задела ее самолюбие и сейчас польется, — деточка, что бы ты себе ни напридумывала, ты всего лишь секретарша, на таких не женятся. Успешные мужики предпочитают ровню, а секретуток они только трахают.
— Ну тогда вам точно не о чем беспокоиться, вам даже это не светит, — одариваю ее приторной такой улыбочкой, хотя внутри все кипит от злости, и хочется вцепиться в ее намалеванную физиономию и глаза выцарапать.
Я, конечно, этого не показываю, но ее слова меня задевают. Потому что есть в них доля истины. И память еще услужливо подкидывает встречу двухгодовалой давности с семейкой Смолина.
Мне тогда тоже некоторые пытались указать на место.
Наш обмен любезностями заканчивается с возвращением босса.
— Приятного аппетита, — произносит, заметив контейнер с едой.
— Спасибо.
— Закажи мне тоже, — бросает взгляд на часы.
— Уже, к двум привезут.
— Хорошо, — поворачивается к Альбине, уже успевшей выпрямиться по стойке смирно, — пойдемте, у меня всего десять минут, — произносит сухо, открывая дверь, а я не сдерживаю вырвавшийся смешок.
Уверена, она его расслышала.
Ровно через десять минут Городецкая удаляется восвояси, и, судя по виду, не слишком довольная результатом.
А я снова дебильно улыбаюсь, потому что права, и Смолину она неинтересна.
Босс появляется в приемной примерно через пять минут, после ухода Городецкой.
Подходит к моему столу, усевшись на край, молча берет мой вилку, накалывает на нее кусок мяса, и отправляет себе в рот.
— Вообще-то это мой обед, — возмущаюсь притворно.
— Вкусно, — усмехается.
— Ела бы я невкусное, — просто вредничаю, доедаю остатки, закрываю контейнер и встаю, собираясь отнести его на кухню, чтобы выбросить, но, подвернув ногу, не удерживаю равновесие, и заваливаюсь вперед, прямо в руки босса.
— Простите, — шепчу, оказавшись в его объятиях, — ногу подвернула, — поднимаю голову, задерживаю взгляд на заживающих ссадинах.
Сердце в груди пропускает удар, как только я невольно вспоминаю тот день, когда меня чуть удар не стукнул.
— Почти зажили, — говорю зачем-то.