— Маш, мне тридцать семь, я не девственник.
— В отличие от меня? — я и сама не знаю, зачем это говорю.
Нервное просто.
В конце концов у меня как-никак намечается первый раз и мне простительно.
Правда, мгновенно слетевшая с лица Смолина улыбка, заставляет меня тут же напрячься.
Он сначала сводит хмурится, внимательно меня разглядывая, а потом, словно удивившись, вскидывает брови и смотрит на меня так, будто впервые видит.
— Что? — не выдерживаю этот его взгляд.
— В отличие от тебя? — уточняет зачем-то, потом закрывает глаза, делает медленный вдох и внезапно откатывается в сторону, завалившись спиной на матрац и закрыв лицо руками. — П*здец, я дебил, — произносит тише.
И до меня только спустя несколько секунд доходит смысл.
— То есть до этой секунды ты думал, что я уже не девственница? — сажусь, поджав ноги.
Он снова вздыхает, отнимает руки от лица, приподнимается, глядя на меня.
— Думал, — сама отвечаю на свой вопрос, — и где, интересно, я должна была ее потерять, если большую часть времени я провожу с тобой, у меня личной жизни как бы и нет, — тараторю, возмущенно взмахивая руками.
— Маш, ну как я по-твоему должен был это понять? Тебе двадцать два года, ты молодая, красивая, и Соколов твой…
— Да сколько можно говорить, что он не мой! — меня просто распирает от возмущения.
Он вообще нормальный?
— Никто, кроме тебя на мою честь до сих пор не посягал, но раз моя девственность такая непреодолимая проблема, я, пожалуй, пойду.
Я правда собираюсь встать, но меня очень быстро укладывают обратно и я снова оказываюсь прижатой к кровати.
— Кто сказал, что проблема? — ухмыляется, отчего-то до ужаса довольный.
— Ну не знаю, я вот читала однажды, что мужчинам не очень-то хочется возиться с девственницами, — закатываю глаза.
— Читала она, и что ты еще читала?
— Много чего, может, и не только читала, но и смотрела, — когда-нибудь настанет день и я перестану нести чушь.
— Смотрела еще значит, — оскалившись, он наклоняется к моему лицу, целует, и я практически сразу теряю способностью мыслить.
Возбуждение разгорается новой, нечеловеческой силой, выплескивается в кровь, прокатывается по телу и я едва сдерживаю рвущийся из груди стон.
Невольно вздрагиваю и подсознательно свожу бедра, когда горячая ладонь, скользнув по животу, забирается под кромку промокших насквозь трусиков. На меня неожиданно накатывает запоздалое чувство стыда.
— Не надо, солнышко, не напрягайся, — он тут же улавливает мою реакцию, губами скользит вниз по подбородку к шее, оставляет на ней короткий поцелуй.
— Я…
— Тсс…
Останавливает меня, убирает руку, и прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, нависает надо мной, уперевшись ладонями в матраца, губами касается груди. Эта осторожная и в то же время откровенная ласка, заставляет меня резко выгнуться и простонать что-то неразборчивое.
— Ведьмочка моя красивая, — сквозь шум в ушах доносятся тихий шепот Смолина.
Я невольно прикрываю глаза, чувствуя, как он спускается ниже, оставляя дорожку поцелуев на животе, ладонью накрывает грудь, сжимает, а до меня вдруг доходит, что он собирается делать.
К лицу тут же приливает кровь, щеки горят от смущения и предвкушения.
Мамочки, он же уже… Он же уже меня…
Приподнявшись на локтях, с трудом разомкнув потяжелевшие веки, я словно через плотную призму наблюдаю, как, неторопливо стянув с меня остатки белья, Смолин по-хозяйски разводит мои бедра и устраивается между ними.
Первое же прикосновение его языка выбивает воздух у меня из груди, вынуждая прогнуться, издав сдавленный протяжный стон. Меня словно током насквозь прошивает, так остро, обжигающе и невероятно сладко.
Пальцами сжав простыню до треска и выгнувшись в пояснице, сгорая одновременно от смущения и совершенно нереального удовольствия, я, сама того не осознавая, двигаюсь навстречу.
Наверное, потом я от стыда провалюсь сквозь землю, обязательно провалюсь, но это потом.
— Слава… Славочка… — его имя против воли срывается с губ.
В какой-то момент я окончательно теряю связь с реальностью, сквозь грохот в ушах до меня доносится приглушенное ругательство, а следом меня накрывает такая мощная волна наслаждения, что я вообще забываю обо всяком стыде, и только и могу, что судорожно метаться по простыне, умоляя не останавливаться, потому что просто умру, умру, если он прекратит эту сладкую пытку.
Меня трясет от пережитого оргазма, в глазах темнеет, сердце подкатывает к горлу.