Я намеренно торчу в душе дольше, чем требуется, просто потому что вся моя бравада, вся моя смелость, куда-то испаряются. Я вдруг четко осознаю, что мне сейчас нужно будет выйти отсюда и посмотреть в глаза Смолину. И разговаривать с ним мне тоже придется.
Постояв еще немного, делаю глубокий вдох, выключаю воду, отжимаю волосы и выхожу из кабинки.
Первым делом замечаю сложенные на стиралке полотенце и одежду. Мужскую, естественно.
Улыбка снова против воли расползается по лицу.
Я даже не слышала, что он возвращался.
Вытираюсь, полотенцем промокаю волосы и одеваюсь. Вещи мне, мягко говоря, великоваты. В принципе, достаточно одной футболки, чтобы прикрыть все стратегические места, но штаны я все равно натягиваю.
Выхожу из ванной, тихо ступаю по теплому полу, останавливаюсь на пороге кухни. Смолина застаю чистящим картошку! Картошку, Карл.
— Помочь? — спрашиваю, привлекая к себе внимание.
Он поворачивает голову, усмехается и, кивнув на лежащие в стороне овощи, произносит:
— Можешь порезать на салат.
Я не спешу выполнять его указание, пользуясь моментом, просто рассматриваю его со стороны, напоминая себе вовремя подбирать слюни, пока весь пол не залила.
Меня тоже можно понять, посмотреть есть на что. И этот гад, безусловно, в курсе, насколько хорош без верха. Нарочно ведь футболку не надел.
Или это просто моя фантазия разыгралась? Ищу подвох там, где его нет?
— Передумала помогать? — от отрывает меня от созерцания его идеального торса.
— Задумалась просто.
— О чем?
— Есть хоть что-нибудь, в чем ты недостаточно хорош? — игриво наклоняю голову на бок, прикусываю губу.
— Есть, наверное, — улыбается, продолжая нарезать картошку соломкой.
— Как-то уж очень хорошо у тебя получается, учитывая, что ешь ты обычно еду из ресторана.
Ну я правда не могу оставить без внимания ловкость, с которой он управляется.
— Как будто всю жизнь только картошку и резал.
— Ну не всю жизнь, но было дело, — он заканчивает с последней картофелиной и отправляет все это дело на скороварку.
По кухне разлетается характерное шипение.
Подхожу ближе, забираю чашку с овощами, беру доску и нож, сажусь за стол и принимаюсь нарезать салат, пока Слава продолжает:
— Я когда в армии служил, облажался однажды, проштрафился короче, ну меня старлей наш и отправил на кухню, я за две недели до дембеля столько картошки почистил и порезал, что потом полгода на нее смотреть не мог.
— Ты наверное до сих пор его проклинаешь? — посмеялась, вываливая нарезанные огурцы в чашку.
— Почему же?
— Ну как же, — пожимаю плечами, — он самого Смолина Вячеслава Павловича отправил чистить картошку.
— Это я сейчас Вячеслав Павлович, а тогда был рядовым Смолиным, выполняющим команды старшего по званию.
— Ну надо же, тобой еще и командовали, — хихикаю, — хотела бы я на это посмотреть. И как ты это пережил?
— Поговори мне.
— Смелый старлей.
— Очень даже, только уже давно не старлей, а вполне себе боевой майор в отставке.
— То есть вы еще и общаетесь до сих пор?
— А почему нет? — он пожимает плечами. — Что тебя так удивляет?
— Не знаю, все, наверное, — признаюсь честно.
Я до сегодняшнего дня даже не знала, что он в армии служил. Я как раз успеваю дорезать последний помидор, когда он отодвигает чашку, забирает у меня нож и доску, отправляет их в раковину, а потом, потянув за руку, заставляет встать.
— Ты чего? Ой…
Охаю от неожиданности, когда меня сажают на крышку стола.
— Ничего, все руки чешутся, так тебя потрогать хочется, — произносит мне в губы, а я невольно тянусь к нему.
Сама обхватываю ладонями его лицо, целую, чувствуя, как по телу прокатывается приятная волна, как кровь в жилах начинает закипать от одного лишь прикосновения.
Я только сейчас окончательно и бесповоротно осознаю, как сильно, оказывается, этого хотела. Как хотела его. Этого самодура придурочного.
— Машка, моя, — шепчет разрывая поцелуй и тут же неистово, с какой-то ненасытной жадностью набрасываясь на мои губы, вгрызаясь в них болезненно-сладким поцелуем и запуская череду электрических импульсов пронзающих насквозь мое несчастное тельце.
Его горячие ладони, беспрепятственно шарят по телу. Я инстинктивно откидываюсь назад, открывая доступ к шее. Он оставляет на ней несколько жалящих поцелуев, спускается ниже, задирает футболку и губами касается груди, втягивает, лижет. Это так пошло, так бесстыже порочно, но в то же время так невероятно хорошо.