Ошарашенно смотрю на Смолина. Он по-прежнему держит руки на руле. Невозмутимость на его лице сменяется медленно поднимающейся яростью, взгляд на глазах сатанеет, челюсти сжимаются так, что на скулах начинают играть желваки.
Словно это должно как-то помочь, я всем телом вжимаясь в кресло, желая слиться с ним воедино и проклиная себя за длинный язык.
И вот надо было мне сейчас эту тему поднимать? Да и какая, собственно, разница, что там было два года назад!
А впрочем, есть разница!
Еще как есть!
Я вдруг очень четко осознаю, что мой страх вовсе не с папой связан. Нет.
Он целиком и полностью завязан на Смолине. Я просто не выдержу, если он снова…
Снова от меня откажется после того, что между нами было. Не смогу.
— В прошлый раз камнем преткновения стал мой отец, — стремительно леденеющими пальцами я сжимаю в тиски мягкую обивку кресла, — в этот раз может стать кто-то еще, — озвучиваю свои потаенные страхи.
Мне всегда казалось, что чужое мнение для меня — пустой звук. Но сейчас как-то разом все дурные мысли навалились.
И никак я не могу отделаться от мысли, что это его временное помутнение.
“На секретаршах не женятся, с ними просто спят” — в ушах звенят обидные слова.
Не его, нет. Он бы никогда такого не сказал. Но ведь есть и другие. Которые скажут, обязательно скажут.
Да что со мной такое? Я ведь никогда не страдала неуверенностью в себе.
— Посмотри на меня, — громом звучит приказ.
Я выполняю, сама не знаю почему, но не могу ему противиться.
— Не может, — он говорит это таким безапелляционным тоном, и мне правда хочется верить.
Хочется, но…
— Не может, — повторяет так же твердо, обхватывает пальцами мой подбородок, фиксирует жестко, не позволяя отвести взгляд, — два года назад я был идиотом, на своих ошибках я привык учиться, а не повторять их.
Я молчу, упорно не смотрю ему в глаза. Не могу.
Сама не знаю, какая муха меня укусила.
— Может озвучишь реальную причину своего настроения?
Я сначала не хочу, но в какой-то момент, внутри меня что-то надрывается, чаша переполняется.
— Я боюсь, — признание само срывается с губ.
Я сама удивляюсь, как, оказывается, просто было произнести эти слова.
— Маша…
— Нет, я не договорила, — не даю ему толком вставить слово, — я не могу игнорировать разницу в социальном положении, за твоей спиной будут шептаться, думаешь, я не понимаю, как это выглядит со стороны? Секретарша и ее босс, как в плохом романе, — усмехаюсь, — и если два года назад тебе хватило мнения моего отца, то что будет, когда о нас узнает твоя семья? Знакомые? Друзья?
Он позволяет мне высказаться, молча слушает все, что я вываливаю на него, потом вздыхает, обхватывает мое лицо ладонями, наклоняется ближе.
— Ведьмочка, ты бредишь, что ли? Маша, какое нахрен социальное положение, единственная причина, по которой я согласился с твоим отцом заключалась в том, что я сам считал так же, хотел поступить правильно. А что до мнения моей семьи и всех остальных, — у он усмехается, — мне совершенно все равно, плевать я хотел на то, что они подумают.
— Так уж и плевать? Помнится, ты уверенно заявлял, что не заводишь служебных романов и не спишь с подчиненными.
— Маш, ты мне сейчас хочешь все грехи припомнить? — он проводит большими пальцами по моим скулам, гладит, глядя на меня с улыбкой. — Да заявлял, да, сам в это верил, но уже тогда врал, самому себе в том числе.
— То есть у нас все серьезно?
— Нет, Маш, я просто так решил смотаться к твоим родителям
— Твой сарказм неуместен.
Еще с секунду он сверлит меня взглядом, а после резко подается вперед и прижимается к моим губам. Ахнув от неожиданности, я невольно размыкаю губы и он тут же пользуется моментом, его язык, горячий, настойчивый, беспрепятственно вторгается в мой рот. Целует жадно, глубоко, заставляя меня тихо стонать ему в губы. Хватаюсь за его плечи, хаотично вожу по нима пальцами, скольжу выше, зарываясь в густые волосы, чувствую, как медленно уплывает сознание. Я забываю о своих страхах, что секунду назад отравляли душу, забываю о том, что мы вообще-то в машине, на обочине проезжей части, о том, что здесь все друг друга знают и если кто-то заметит меня в машине и узнает, слухов не оберешься. Все, о чем я могу думать — его губы, жадно сминающие мои, его запах, сводящий с ума, его горячие ладони, скользящие по моему телу, обжигая своими прикосновениями даже через слои одежды.