А впрочем, не надо было хамить.
В кабинете повисает тишина. В самом деле красивое лицо мужчины искажается уродливой гримасой, полной презрения и злобы. Покрывшись красными пятнами, он вперяет в меня уничтожительный взгляд.
— Они там совсем охренели, что ли? — взрывается, продолжая убийственно на меня пялиться.
Пока я пытаюсь понять, связана ли его бурная реакция с моим чересчур острым языком, он хватается за телефон.
— Вы мне кого прислали? — рявкает в трубку так, что мои несчастные перепонки начинают вибрировать. — Ей лет сколько? Пятнадцать?
Так вот что его смутило. Нет, спасибо, конечно, за своего рода комплимент, но зачем так орать?
— Вы там совсем страх потеряли? — продолжает сокрушаться, а я начинаю привыкать к генерируемым им децибелам. — Мне нужно все разжевывать? Всему отделу не пришло в голову, что мне не нужна малолетка? — отчитывает кого-то на том конце, периодически косясь на все еще стоящую меня.
А вот это обидно было сейчас.
Мне, вообще-то, двадцать уже… Почти.
И я все, конечно, понимаю, но с каких пор оценивать человека принято только исходя из количества прожитых им лет? У меня, может, жизненного опыта поболее, чем у этого индюка напыщенного.
— Я вообще-то еще здесь и все слышу, — зачем-то напоминаю о себе.
Ой, Маша, ничему тебя жизнь не учит. Язык — твой единственный враг.
Мужик резко замирает, смотрит на меня, на мгновение в выражении его лица появляется что-то, отдаленно напоминающее удивление. И почему всегда это выражение… У всех.
Из трубки еще доносится голос, полагаю, принадлежит он Ульяне, но Смолин, уже не слушая, просто кладет ее на место.
С десять секунд мы молча тараним друг друга взглядом. Я буквально каждой клеточкой своей кожи чувствую на себе давление, но упрямо продолжаю выдерживать на пронзительный, полный недовольства взгляд.
Я, знаете ли, тоже с характером, и долго так могу.
— Сядь, — вдруг приказывает, нарушая тишину.
Ого.
Я тороплюсь с выводами, или этот раунд за мной?
Неистовым усилием воли давлю в себе желание победно улыбнуться.
Первый шаг, правда, получается неуверенным, следующие даются проще. Туфли на привычном каблуке вдруг становятся жутко неудобными, словно не лодочки на мне, а тяжелые свинцовые башмаки.
К счастью, расстояние до кресла не так велико.
— Языкастая, — отмечает Смолин, заметно понизив голос, — всегда такая смелая?
— Я не смелая, просто себя не на помойке нашла.
Боже, да заткнись ты уже!
Он молчит, рассматривает меня. На лице отражается нечитаемое выражение, только глаза лихорадочно блестят.
Ничего не говоря, переводит взгляд на компьютер, шумно кликает мышкой.
И чего он такой нервный?
— Ни опыта, ни нормального образования, — спустя минуты три молчания, снова обращает на меня внимание, — диплом какой-то шараги, ты на что вообще рассчитывала? — усмехается криво, но благо не орет.
А то я уже начала за свой слух опасаться.
Это он меня сейчас так оскорбить пытается? Или у него в принципе тактика такая? А может просто поиздеваться хочет, раз уж выпала такая возможность?
Ну уж нет, уважаемый, не за мой счет.
Диплом шарашкиной конторы! Нормальный у меня колледж, лучший в городе. Сам ты, шарашкина контора.
— А вы?
Клянусь, своим вопросом я ввожу его в секундный ступор.
— Я? — вскидывает брови.
— Вы, — киваю, — все образованные и опытные от вас уже сбежали. Ваша репутация летит впереди вас, и как-то я не заметила очереди из желающих получить инсульт до тридцати, — выдаю, как всегда, не успевая подумать.
Язык работает быстрее мозга. В этом вся я.
Упрямо глядя ему в глаза, вижу, как он почти до зубовного скрежета стискивает челюсти, как пугающе раздуваются крылья его носа и сводятся к переносице брови. Смолин щурится недобро, точно решая, вышвырнуть меня отсюда или просто сразу придушить.
Я же в свою очередь подбираюсь, раздвигаю плечи и вздергиваю подбородок, как будто бросая вызов этому, откровенно говоря, хаму. У нас в деревне мужики за подобное поведение давно бы тумаков ему отборных прописали.
Вопреки моим ожиданиям, он не выставляет меня прочь, нет, напротив, продолжает:
— Как ты, не имея опыта, собираешься на меня работать?
— Я быстро учусь.
— Этого недостаточно.
— В вашем случае, очевидно, ничего недостаточно.
Мне кажется, или я вижу тень улыбки? Нет, показалось, пожалуй, это была нервная судорога.
Смолин, тем временем, откидывается на своем кресле и снова принимается дергать галстук. Все-таки завязать пытается.