– Вы что-то говорили про родителей, – не прекращая жевать, с набитым ртом решила поспрашивать Озму про предшественницу. Раз я заняла ее тело, то и жить мне пока в ее семье.
– Хорошие люди. Мать – Париса, бывшая охотница. Сейчас занимается гончарным делом, так же, как и один из отцов Эйтлины… твой отец. – Видно было, что ей самой тяжело свыкнуться, что Эйтлина умерла, но для всех остальных – нет. Наверное, она ее по-своему любила. – Его зовут Вандан. Второй отец – Беон, продолжает охотиться, никак ее треклятую не оставит. Уже и здоровье не то, а он все по лесам скачет. Ты у них единственный ребенок, поэтому Париса и Вандан хотели научить тебя всему и со временем передать свое маленькое производство тебе, но упрямый Беон как-то смог уговорить дочь перед полнолунной охотой. Теперь ты официально охотница.
– И чем мне это грозит? – Как-то убивать животных мне совсем не хочется.
– Ну… если ты умеешь стрелять из лука или орудовать кинжалом – то ничем. – Я округлила глаза. – Дело плохо.
– Но я же могу переквалифицироваться?
– Чего? – уже Озма округлила глаза. Мда… тяжело мне придется, по всей видимости, в средневековом мире.
– Могу я отказаться и заняться другим делом?
– К сожалению, нет. Эйтлина, выбрав этот путь, обрекла себя и тебя. Если юноши выживают в полнолунную охоту, то до рождения первенца не могут отказаться. Наше поселение живет охотой, и все завязано на ней. Весь наш быт. Охота обеспечивает нас мясом и мехом. Излишки мы продаем в ближайшем крупном городе – Амбер. Женщин охотниц мало, и их почитают и уважают, им позволено взять не одного мужа в семью. Конечно, многие считают нас варварами, но так жили наши предки – так живем и мы.
Очередной стук прервал нашу беседу. Если опять пришел тот парень-ангелок, я вылью на него миску с супом.
– Пока лучше помалкивай. Всем я буду говорить, что у тебя повреждено горло, и его нельзя тревожить. – Это я умею лучше всего. За годы жизни с мужем я только и делала, что помалкивала и плыла по течению.
Пришли «родители» не дождавшись.
Первой влетела мать Париса с развевающимся подолом темно-синего платья. От быстрого бега круглое лицо раскраснелось, глаза блестели, а белки по краям покраснели от пролитых слез. Женщина достаточно миловидная, на вид лет сорока, высокого роста и крупного телосложения. Надеюсь, дочь не вымахает как мать, то есть уже я.
Вандон, степенный спокойный мужчина, чуть выше жены. Без слов поддерживал, подавая воду, придвигая стул и доставая носовой платок для очередных горючих слез.
Вот Беон меня впечатлил, просто огромный мужик с густой рыжей бородой и такими же волосами, заплетенными во множество косичек. Настоящий викинг.
Я, как было велено, помалкивала и терпела непрекращающиеся объятия чужих людей и строила грустные глаза, пытаясь выдавить слезинку, когда Париса начала заливать мне слезами грудь.
Слушала причитания, как Эйтлина могла, не посоветовавшись с остальными родителями, пойти на охоту, ведь она была совсем не готова. Сбегала с занятий, грубила старшим и только летала на крыльях любви к Анвилю. Короче, вела себя Эйтлина как типичный подросток, ничего удивительно.
В сторонке стоял отец Беон и помалкивал, видать ему уже досталось по первое число. Только кидал в мою сторону полные сожаления и вины взгляды. Не знаю, какие у них были отношения, но я думаю, все хороши, и все виноваты в равной степени.
– Ну что ты, доченька, не расстраивайся, еще чуть-чуть тут полежишь, и мы тебя заберем. Читающая быстро на ноги поставит. – Мое лицо уже трескалось от натянутой улыбки.
– Ну, все, Эйтлине пора отдыхать. Позже зайдете, – спасла меня Озма.
Габаритная компания родителей засобиралась. Париса расцеловала меня в щеки и так же стремительно удалилась, а за ней и двое папаш. Усмехнулась, до сих пор не представляя, как буду жить в такой чудной семейке.
– Не расстраивайся, я тебе помогу обжиться, – попыталась успокоить Озма.
Выпив уже не такую отвратительную «целебную» жижу, отключилась.
Следующий день начался уже привычно. Легкий завтрак и перевязка. Озма пообещала, что вечером попробуем размять ноги, выйдя на воздух, и она поможет обмыться.
Мыться хотелось жуть как, я чувствовала уже от себя не благоухающий аромат.
Весь день промучилась от безделья, то и дело порываясь почесать зудящие раны. Озма всегда чувствовала, когда моя рука дергалась к повязке, прикрикивала обещая надавать по пальцам. Но как у нее это получалось, для меня загадка. Глаза, что ли, есть на затылке? Ну, или правда Читающая, для которой зрение не нужно.