Ни одного слова старался не пропустить Матс. Ярл больше не внушал ужаса. Да и конь его зубы больше не скалил.
— Животные знают, какая трава лечит. Что нужно съесть, если болит живот, или когда ранен. Птицы так же поступают. Их этому учат родители или другие животные. И ты смотри за ними. Тогда узнаешь намного больше, чем расскажут люди. Ты видел деревья без коры? Растет себе, к свету тянется, а на стволе прореха?
— Видел, — голубые глаза горели любопытством. Если раньше он на поучения не обращал внимания, отмахиваясь, то сейчас стремился узнать как можно больше.
— Это зверь объедает. Для живности лесной это не только корм, но и лекарство. Кора осины им полезна, особенно молодые деревца.
— Мама отцу её заваривала в кипятке, когда зубы болели и живот.
— Правильно. Хорошая у тебя память, — уголки губ ярла поднялись вверх.
— А сок этих ягод. Которые клук-ва?
— Клюква, — поправил Фолкор. — Не обращал раньше на нее внимания. Кислая она, с горчинкой. Скулы от нее сводит. Но раз птица её альве носили, значит сила в ней живительная есть.
Ярл протянул мальчику небольшой полотняный мешочек, затянутый веревочкой.
— Держи. Смотри не подави. Набрал клюквы на запас. После ночи сестре своей дашь.
Ухватил Матс мешочек и бережно спрятали за пазухой.
— Что лекарша в деревне сказала? — Фолкор смотрел на дорогу. Поросшая травой лента делила лес на части. Петляла зайцем, огибая непроходимые заросли, указывала направление.
— Сгорбленная Хейда сказала, что выживет она. Только очнется ли, ответить не смогла. Травку дала заваривать, да мазь на лицо накладывать.
— Делаешь как велела?
— Траву не в чем варить. А мазь на рассвете и закате мажу. Только не руками, а клочком сена. Больно уж она в нос бьет.
— Так это мазь так воняет? — мужчину аж передернуло. — Ну и гадостно. А я думал, что сестра твоя уже гнить начала. Проверил даже, но вроде целая она, только внутри человека не заглянешь.
— Мазь эта целебная, но дюже вонючая. Точно воин в боях месяцы воды не видевший, в помоях ночующий.
Ярл расхохотался. Легко, раскатисто. По-доброму.
— Верно ты подметил, малец. Только не как один воин, а как целый отряд.
Разговаривать с Фолкором было легко. Речь сама лилась, без принуждения. Память злых шуток не шутила, выискивала правильные слова, да в рот подкидывала. Образы нужные из глубин доставала, из вороха прошлого. Оказалось, много там завалялось. Целый сундук драгоценных воспоминаний.
Вспомнилось Матсу, как на охоту с отцом ходили. По зиме лося добывать. Проваливаясь в глубокий снег, бродили они по лесу. Только к вечеру наткнулись на дорожку заветных следов. Гуди объяснял несмышленышу, которому тогда всего семь зим минуло, как различать следы. Шаг у взрослого лося длинный, размашистый. Ноги глубоко проваливаются, оставляя углубление раздвоенное книзу. Где идет, там кору обгладывает с деревьев. Цепляет зубами и рвет лентой.
Будучи совсем ребенком, Матс и не придал пояснениям особого значения. А сейчас вспомнились рассказы Гуди. И тепло стало на душе. Словно обняли родные руки, прижали к груди. Взъерошили светлые волосы на макушке.
Больше не было боли и горя от воспоминаний, только благодарность за уроки. Даже затрещины от любимой руки теперь не казались обидными. За дело всегда прилетало.
— Мать с отцом вспомнил? — Фолкор смотрел проницательно, в самое нутро заглядывая.
Мальчик утвердительно кивнул.
— Вспоминаешь, как Гуди учил тебя мальчишку? А ты не слушал его, о забавах помышляя?
И откуда только этот ярл все знал, точно мысли читал. Свет его менялся. От густого кровавого в разговоре становился мягким, успокаивающим. Голос тоже менялся. Сейчас ласкал по-отцовски, а утром подзатыльники раздавал. Раньше мальчик не задумывался над такими вещами. Не до этого было. В мире столько развлечений — не до уроков порой бывало. Любопытство и избыток энергии требовали действий.
В разговорах и прошел день. Лес сменяли равнины, холмы да заросли кустарников. На линии, соединяющей землю и небо, выросли первые клыки гор, покрытые туманом. А дорога все шла вперёд без конца и края. К темну до леса выехали. Заночевать решили на краю. Несколько воинов тенью скрылись в чаще в поисках воды, а остальные разбили лагерь.
Давно замолчал ярл. Мрачнел вместе с небом. Что-то неуловимое, угрожающее витало в остывающем воздухе. Настроение Фолкора передавалось животным. Кони не подавали голоса, даже не всхрапывали, как бывало. Да и людская речь не тревожила тишину.