Про затертые, скучные, случайные романы она записывала и видео, и серии видеоисторий. Чтобы не повредить корешок, книги она читала, едва приоткрыв, под углом, под каким иногда в метро станцию или две читаешь через плечо соседа, будто не смотрела на страницу, а тайком, с независимым видом, подглядывала за героями. Рассказывая о прочитанном, она так увлекалась, что иногда проглатывала буквы и тасовала их не хуже запятых: «голость и предубеждение», «тысься и одна ночь», «никчтожество», «ни чуть-чуть совсем сомневалась». Читала она бестолково, но страстно, и меряла качество книги слезами: после хорошей и рыдала хорошенько. Обычная подпись: «После этой книги я реально заболела. У меня так разыгрались нервы, что я сидела и не могла ничего думать, только прокручивала концовку». Обычная подпись к плохой книге выглядела как «я не всплакнула, но мне все равно понравилось».
Чем ближе он двигался к моменту их знакомства, тем сильнее волновался. Наконец он дошел до видео, где Настя путано рассказала, что в старых книгах много очаровательных анахронизмов (конечно, слова «анахронизмы» она не говорила и передала его при помощи целого абзаца более простых слов). Например, возлюбленным говорят «вы», и тем чувствительнее оказывается переход на «ты». Волгушев не смог сходу вспомнить хотя бы один такой эпизод, и Настя пришла ему на выручку, процитировав фрагмент из «Весны в Фиальте», где утверждалось прямо обратное. То, что она ничего в рассказе не поняла, его совсем не смутило, а вот то, что вообще прочитала – тронуло почти до слез. Он закрыл глаза ладонью и попытался вспомнить мелкие детали тогдашнего разговора, и почему-то в памяти всплыло, как в ответ на его вводную, ничего особо не значащую конструкцию насчет того, что на разных людей книги действуют по-разному и прежде, чем советовать, надо прикинуть, какой человек перед тобой, Настя затаила дыхание и выпалила: «И какая я?»
Большую часть историй Настя записывала глубокой ночью или прямо на рассвете. Разбитая, растрепанная, с мешками под глазами – и для Волгушева особенно мучительно желанная – сбивчиво докладывалась своей ни разу на такие признания никак не отреагировавшей аудитории, какую книгу только что дочитала. Она потрясала гробиком страниц, пока говорила более-менее то же самое, что могла бы просто прочитать в аннотации или предисловии, только менее связно, и при этом автоматически делала все ужимки из самоучителей хорошего селфи. Пускала ладонь волной у подбородка, поправляла волосы за ухо, упиралась ладонью в щеку, жестикулировала без привязки к сказанному, так что смерть Гэтсби сопровождала половинка сердечка из скрюченных пальцев, а свидание Холдена Колфилда с Салли – сделанный пальцами зайчик «ок».
В один день она провела 24-часовой марафон чтения, где читала только книги, выбранные Волгушевым. Разумеется, она нигде не сказала, что книги выбрал он, и даже с ним это никак не обсуждала. Описывая один рассказ Аксакова как аниме про мальчиков со шпагами, она сделала оговорку: «Ну этого в тексте нет, это я в другом месте прочитала», – и только Волгушев знал, что слова эти сказал ей он.
У Насти была фотография от прошлой осени – она стояла у только-только отмытой витрины и спрашивала у своих читателей: «А вы тоже ждете, когда же откроется ваш новый любимый книжный».
Все изучив, он листал инстаграм заново, теперь только бегло выхватывая детали, как наевшийся человек все равно сладострастно облизывает тарелку, если его никто не видит. Соломенное каре с розоватым отливом у корней, белое худи и того же розового оттенка спортивные штаны с лампасами. У стены – гладильная доска, на которой утюг и сваленные вещи. Широкие темные пижамные штаны в звездочки и пушистые розовые тапки. Короткие бежевые шорты, абсурдно большой белый свитшот с принтом прибоя где-то в Калифорнии и такими длинными рукавами, что в них тонул телефон. На белой футболке вместо принта – несколько пятен от еды. Румянец от щеки до щеки через переносицу. Вспотевшие волосы прилипли ко лбу. Ела торт перед камерой, одновременно говорила и в какой-то момент аж запыхалась, так что пришлось переводить дыхание. Взглянула поверх очков прямо в камеру, и их глаза встретились. Она подождала немного и, показав мохнатую подмышку, молча выключила все на свете.
От знакомства в интернете их отношения не поменялись – собственно, никаких отношений и не было – но Волгушева все больше и больше переполняло ощущение приближающегося счастья. Раз в пару дней Настя заходила в книжный. Они говорили только про книги и редко больше получаса (это считая кофе и моменты, когда Волгушев не мог не отвлечься на случайных, лишних посетителей). Они совсем не переписывались, только если по предварительной устной договоренности он скидывал ей ссылку на книгу. Он сдержанно ставил ей лайки, она поставила эмодзи-сердечко под его постом трехлетней давности. Пару раз он, стоя у дверей с сигаретой, видел, как она в обед, спросонья, пересекает пустую дорогу и идет за фалафелем в кафе на углу. Как-то раз в сумерках он видел ее возвращающейся домой с пакетом чипсов. На следующий день он смотрел ее истории и увидел над губой замазанный прыщ от этих чипсов.