Первыми словами не о книгах или книжном, которыми они обменялись, были слова о стрижке. Волгушев порядочно зарос и предупредил Настю, что в завтрашний обеденный перерыв должен пойти в парикмахерскую. Настя поинтересовалась ценой, а затем уверенно посоветовала лучше сходить к своей подружке, которая «и мужчин тоже стрижет». Экономия выходила в десять рублей, но главным аргументом было, что Настя запустила ему пятерню за шиворот и быстро погладила затылок, словно показывая, чего именно он лишится и что приобретет.
Подружка снимала вскладчину с еще кем-то небольшую квартирку тут же на Маркса. Волгушев уселся просто на стул на кухне, и ему на колени сразу запрыгнула кошка. Парикмахерша рассказывала, как наводит порядок в подъезде, ведет переписку с коммунальными службами и какие блоги о путешествиях смотрит, а Волгушев только думал, что, в сущности, давно не попадал в ситуации глупее – почему-то ему мерещилось, что у подружки он сможет встретить и Настю.
Когда он отмучился, в дверь позвонили, и через мгновение в кухню ввалилась Настя. Она буквально на секунду положила ему руку на плечо, и он, однако, успел накрыть ее своей ладонью. Настя, смеясь, что-то говорила подружке, но Волгушев не вслушивался. Что-то вроде:
– Как стрижешь его?
– Роскошь бутиков?
– Я кота возьму.
Через пару минут парикмахерша закончила, а Настя вернулась на кухню с кошкой, наряженной в маленький задорный сарафан. Умирая со смеху, Настя объяснила, что случайно увидела его на «Алиэкспрессе» и не удержалась.
– Роскошь бутиков! – согласилась парикмахерша.
Волгушев проводил Настю до дома. Это заняло каких-то пять минут, они говорили только о кошке, но впечатлений оказалось так много, что впервые посмотреть в зеркало на то, как же его постригли, он додумался только на следующее утро. Подстригли нормально, не хуже, чем в настоящей парикмахерской.
Был самый конец августа. Волгушев из-за чего-то вдребезги разругался с Катей и весь день сидел в магазине. Уже в сумерках, закрыв дверь на ключ, он пошел выбрасывать мусор и, пока курил, увидел, не вполне веря своим глазам, как у подъезда фотограф Рома, который, наверное, не заметил его, обнял за талию красивого тонкого юношу, с которым только что вышел из такси, и крепко и сладко поцеловал того в губы таким долгим поцелуем, что их двоих можно было прямо в таком виде ваять в мраморе и выставлять у входа в какой-нибудь античный дворец. Волгушев на всякий случай отступил за мусорку, а когда выглянул обратно, фотографа с юношей уже не было.
Он вернулся в магазин, развалился в кресле с телефоном и часа два слушал по кругу с пластинки «Щелкунчика». Каждый раз, когда нужно было вставать поворачивать пластинку, он заодно делал глоток из бутылки вина и кусал большой сухой фалафель. Уже в темноте, дав себе зарок, что если – если она – если только она сегодня вдруг сюда заглянет – и вот в тот момент, когда он смог в голове договорить зарок до конца, в дверях оказалась Настя. Она тоже была подвыпившая и, давясь от смеха, отчаянно жестикулировала по-дирижерски. Играло как раз па-де-де, все было уморительно и волшебно.
– Ну чего, продолжайте.
– Я устала, – она тяжело вздохнула. – У вас глаза, что ли, красные?
– Ветром надуло. Вы туда или сюда?
– Я туда, – она указала пальцем вверх и опять вздохнула.
– Что ж, до завтра.
– До завтра.
– Погодите.
Она повернулась в дверях.
– Вспомнил – у меня завтра выходной.
Развела руками с улыбкой. У него пересохло горло.
– Может, хотите завтра пойти погулять? Погода вон какая.
– Завтра?
Глянула на телефон.
– Ну, уже сегодня, наверное. Если у вас дела, то, конечно… Просто подумал…
Он не успел забрать слова назад.
– Пойдем! А куда?
– Встречаемся в четыре на военном кладбище, а там посмотрим.
– У-у-у, как загадочно.
Повисла пауза.
– Если хотите, можем перейти на ты. Если хочешь. Настя.
– Хочу, Петя, – ответила она и немного присела в поклоне.
Потом она вышла и закрыла за собой дверь, а Волгушев закрыл лицо руками и беззвучно кричал добрых полминуты.