III.
Стояла страшная жара. Когда Волгушев подходил к кладбищу, сердце уже не стучало даже, а словно ведрами окатывало его кровью к голове и обратно. Впереди подросток раскурил вейп. Наплыло облако ванили, и тут Волгушев увидел Настю. Она стояла у ближайшего ко входу дерева и зевала.
– Такой памятник уродливый, – сказала она, когда они поздоровались.
«А для нее все это совсем не страшно, – с тоской подумал Волгушев. – От меня-то ее не шатает».
– Что-то я не то несу, – Настя хлопнула себя по губам и отчетливо покраснела. Потом она опять нервно зевнула и показала, что прятала за спиной:
– Это мое худи для выхода в люди. Часто здесь бываешь?
– Да ни разу не был.
– Я тоже столько читала про свидания на кладбище, а сама ни разу не ходила. Как думаешь, почему их вообще назначают?
Он пожал плечами:
– Может, больше негде? Василий Розанов в молодости два года прожил в городе, где для прогулок годилось только кладбище. Женился и весь медовый месяц гулял с женой среди могил.
– И как у них сложилось?
– Плохо, конечно! Просто ужасно!
Они рассмеялись, и Волгушев впервые ясно понял, что это не сон, все взаправду. Они пошли гулять.
– Надеюсь, у тебя нет каких-нибудь трагических историй для кладбища? – с опаской спросила Настя.
– Из собственной жизни? Да я даже на похоронах ни разу не был.
Настя, деловито вышагивая мимо могил, рассказала про похороны бабушки, на которых была в одиннадцатом классе:
– Было довольно скучно, но мило. Совсем не страшно, уж точно. Мама с папой все время под ручку стояли, как молодожены.
Ее родители развелись лет за пять до того.
– Никаких скандалов не устраивали, я после развода с папой даже больше времени стала проводить, чем раньше. Только мама начала без конца вспоминать, какие у нее чудесные парни были до папы, и какая она дура, что за него вышла. Кто они? Папа – гитарист, а мама преподает танцы.
Ее отец был человеком широких жестов, но не таких широких, чтобы их можно было прямо пересказать первому встречному и удивить («Ну, как-то он подарил мне огромного, просто гигантского плюшевого медведя. Да, он поместился в дверной проем, почему ты спрашиваешь?»), а скорее таких, что, кроме этих жестов, о нем дочери и вспомнить было нечего. Раз в пару месяцев он дарил Насте пару сотен долларов «на что-нибудь красивое».
Волгушев рассказал про своих родителей. Его мать была учительницей, а папа – поэтом-бизнесменом. На самом деле бизнесменом был брат отца, но и ему перепадало. Сколько Волгушев себя помнил, родители были в какой-то стадии ссоры, скандала или развода, поэтому историю их знакомства и вообще того периода, когда они по какой-то причине любили друг друга до такой степени, что решили пожениться и даже завести ребенка, он знал лишь в виде облака слов и ассоциаций. «Институт». «Баскетбол». Фотография в советском загсе, где молодая мама и молодой папа стоят в неестественных позах, а у отца, ко всему, костюм не по размеру. Эта же фотография много лет спустя – в пакете с другими фотографиями, только отец уже оторван и мать в фате подает руку паре фаланг, торчащих из неровного белого краешка бумаги.
Разговоры в доме все время были в том духе, что отец вот-вот напишет нечто сверхсовременное, какой-то такой, что ли, роман и прославится. А когда отец в Петины 12 лет ушел из дома, разговоры резко оборвались – как будто оттого и ушел, что не написал.
Уже кончив школу, Волгушев как-то обнаружил, что отец на странице Вконтакте выкладывает свои старые и новые стихи, делится суждениями о политике и экономике. Прочитав все это взрослыми глазами, Волгушев так оторопел, что, отложив телефон, проговорил вслух: «Да он же идиот», – первый раз в жизни всерьез и не от избытка чувств.
– Такие плохие стихи? – с сочувствием спросила Настя.
Волгушев пожал плечами:
– А бог знает. Скорее, просто странно чувствовать, что тебя создали из ничего два каких-то случайных балбеса.
Они зигзагами ходили по аллеям, мельком оглядывая неброские памятники, пристально рассматривая изящные довоенные и уродливые времен независимости. Помпезнее всех и всех скучнее лежали писатели. Круглые, редко квадратные невыразительные упитанные физиономии зачем-то были перенесены художниками с фотореалистической точностью. Писатели к тому же были все неизвестные и, судя по тупой серости надгробий, один другого скучнее. Поинтереснее были улегшиеся на аллее у забора еврейские женщины сталинских времен. У них не было должностей под именами, зато по всем плакали оставшиеся на этом свете дети, внуки и друзья. «Тещи чьи-то», – сочувственно сказала на это замечание Волгушева Настя. За бодрой пузатой церковкой в тенистой части кладбища лежали вперемешку безвестные дореволюционные семёны, самуилы и стефаны, уже как будто без разбора, кто православный, кто нет. У многих буквы были так затерты временем («Будто ангелы слишком много раз приходили протереть надпись и вспомнить, как зовут клиента». – «Ах! Как поэтично! Это из какого писателя?» – «Таких плохих писателей я не читаю»), что из имени можно было разобрать только пару букв. Эти могилы были самыми притягательными.