Под одной его фотографией, где были хорошо видны запыленные, уже серые, а не белые кроссовки, она оставила комментарий: «сердце замирает при виде этих кроссовок». Волгушев провел минут 15, напряженно решая, удалить ли комментарий или просто навсегда забанить Настю, и более-менее успокоился, только уговорив себя, что она никогда ничего не писала саркастически и с чего бы ей вдруг начать сейчас.
Чем отчетливее он сам себе признавался, что каждая новая ее фотография раздражает его сильнее, тем четче собиралась в слова его настоящая, глубокая, детская обида: почему она ни разу не сказала ему просто «приезжай». «Я скучаю по тебе». «Мне с тобой лучше, чем без тебя». Ему было бесконечно стыдно перед собой за эти повторяющиеся в голове сотни раз слова, и еще стыднее, когда он мысленно отвечал сам себе, что Настя, в сущности, ничего никогда ему не обещала – и сам себя каждый раз обрывал, потому что причем тут вообще «обещания», если речь идет о его судьбе, о его счастье.
Из-за переездов и появившихся у Насти мелких подработок их звонки стали реже, а те, что были, часто выходили короткими и скованными. Он невольно сердился на нее, сравнивая их установившийся поверхностный обмен впечатлениями с теми долгими разговорами, которые вел с Войцеховской. Еще сильнее его донимала мысль, возможны ли вообще у них с Настей такие разговоры, какие у него были с Войцеховской, – двух взрослых самостоятельных людей, которые делятся опытом двух так непохоже прожитых жизней.
Он, конечно, рассказал Насте о работе на Зизико и кто такая Войцеховская, но почему-то стеснялся рассказывать что-либо подробнее, Марта буквально больше ни разу не упоминалась в разговорах. Настя лайкнула все его фотографии, кроме той, которую с собственным отражением в натертом до блеска мраморе Войцеховская сделала в загсе у ресторана (Волгушев забавно, уныло стоял у колонны, а рядом сидели сразу три расфранченных жениха) после очередного интервью. Он только тогда понял, что выложил фотографию не только потому, что ему нравилось, как он получился на ней, но и потому, что ему нравилось чувство, что посторонний может подумать, что Марта – его девушка или, во всяком случае, у них что-то было.
Как-то он ждал Войцеховскую у кофейни с другой стороны проспекта и закурил. Теперь снова иногда курил. Марта не вышла, а вывалилась на улицу со стаканом в одной руке и скомканным шарфом в другой и тут же, только окинула его взглядом, спросила, а нет ли у него еще сигаретки. Он, подумав, вдохнул дым и молча перенес сигарету из своего рта к ее губам. Возникла пауза, и сцена превратилась во что-то из немого кино. Она смотрит на него вопросительно. Он поднимает брови. Она берет сигарету одними губами, как лошадь берет сахар с ладони. Он выпускает дым вбок.
В другой раз она сказала посреди долгого повествования: «Переспала с этой мыслью», – и запнулась, а потом, покраснев, продолжила, – «и уже на следующий день решила согласиться».
Еще как-то раз на ее забавную грубость он тоже с шуточной серьезностью проговорил ей на ухо: «Я бы за такие слова тебя рас-стре-лял», – и только по удивленному, даже испуганному взгляду, который она бросила, быстро повернув голову, понял, что только что перешел черту и расстроил их дружбу. Конечно, не словами, а самим этим интимным шепотом, после которого нельзя уже без неловкости разговаривать, а надо целоваться.
Однажды в самом конце осени он пришел в ресторан раньше всех. Официанты все так же неспешно ходили туда-сюда, играло какое-то джазовое пианино. Он сел за обычный столик, заказал воды и только тогда заглянул в телефон. Оказалось, что время было нужное, а на экране светилось сообщение от Войцеховской: «тебе тоже позвонили?» Он хотел было написать: «кто?» – но как раз увидел, что ему действительно дважды за последние полчаса звонила секретарша Зизико. В почте нашлось часовой давности письмо от нее: работа над книгой приостанавливается, весь гонорар будет выплачен в ближайшее время при условии, что никакие материалы интервью нигде не будут опубликованы. Войцеховская написала еще: «Ну понятно. Это жена ему закатила скандал, и он на все забил. Классика». Волгушев медленно выпил свою воду и написал: «Ну это хотя бы лучше, чем если бы он ее утопил». Официант спросил, будет ли он что-нибудь еще, и Волгушев попросил счет. Марта спросила, где он сейчас, а когда узнала, предложила через 15 минут встретиться на обычном месте.