Она явилась в закасанных синих джинсах, мартинсах и короткой черной кожаной куртке, и Волгушев еле сдержался спросить, не холодно ли ей. Впрочем, ей, кажется, и не было холодно, она была в приподнятом настроении и словно наконец освободилась от сдерживающего ее груза:
– Вот как все удачно сложилось! Деньги есть, а делать ничего не надо! Значит, я завтра же уезжаю в Гданьск! А ты что будешь делать?
Вопрос вдруг бросил Волгушева в пот. Он только в эту секунду понял, что теперь не было больше никаких причин не ехать, да, именно завтра же, в Москву или хотя бы в Гданьск. Денег от Зизико должно было хватить на пару месяцев, к тому же в России можно было рассчитывать на работу никак не хуже той, какая ждала его дома. Плохо было, что Волгушев не мог даже сам себе признаться, что именно его останавливало. Он ответил что-то неопределенное, скорее, желая посмотреть на реакцию Войцеховской, чем пытаясь сказать, что думает, и быстро убедился, во-первых, что она совершенно не ждет, что он предложит поехать вместе с ней, и, во-вторых, что у него это вызывает только облегчение.
Войцеховская стала делиться своими планами, но он особо не слушал ее и только оглядывал будто новыми глазами. Она одевалась, что называется, эксцентрично: так одеваются женщины, у которых нет подруг для разговоров об одежде. Она вряд ли понимала, что бар, где они провели столько вечеров, уютный и расположен в удачном месте, а в лучшем случае могла прикинуть, будет ли он выгодно смотреться в инстаграме. Он вспомнил, как если он, гуляя, говорил что-то о красивом виде на парк или воду, она каждый раз отвечала, что предпочитает рассматривать городские пейзажи. Он подумал, что наверняка она, как все выходцы из деревни, всегда держит окна в квартире закрытыми, и жить с ней быстро стало бы буквально душно.
Он вдруг ощутил сильнейшую усталость и понял, что не хочет оправдывать ее за бесконечные раздражающие мелочи («грубость, мешающая ей найти друзей, происходит от неуверенности в себе, а этому можно только сочувствовать» и так далее). В конце концов, а кто не одинок, кто уверен в себе. Настя, вот, – но он не захотел думать и о Насте, Настя тут была совсем ни при чем. Он сфокусировался на том, что, в сущности, находится в одном неудачном слове Войцеховской от того, чтобы он всерьез и по-крупному разозлился на нее. Вот сейчас она скажет «Рашка», и ему захочется ее ударить – а ведь она из тех людей, которые обязательно нет-нет да скажут «Рашка» и будут при этом очень собой довольны. И следом, конечно, понял, что все это только следствие того, что сегодня его период очарования ею вдруг закончился, и сердится он на себя за то, что вообще был ею очарован и увлечен. К темноте они будто расстались навсегда и последними сообщениями обменивались как люди, познакомившиеся, когда один передал другому забытый в секонде на кассе зонт.
А уже за полночь ему написала Настя, впервые недели за три.
«Привет, как твои дела? )) ты так давно не пишешь,и я тебе не писала. я бы раньше уже разозлилась, до встречи с тобой я имею в виду. А сейчас я только переживаю немножко хорошо ли все у тебя? Когда уже блин этот ковид закончится! у меня все хорошо, устроилась все-таки на полставки дизайнером, помнишь я тебе говорила. Мы с соней перебрались на новую квартиру, поближе к центру и почти каждый вечер ходим есть суп фо, прикинь )) я почти каждый день думаю о тебе, как тебе наверное одиноко. Мы-то с соней все время вместе, а ты как? Я хотела тебе сказать, и не знала только как, и напишу так: ты можешь встречаться с кем-нибудь, раз мы все равно не видимся. Мне вообще не будет обидно». Там было еще что-то, но он уже не вчитывался.
Он почувствовал себя так, будто огонь ревности, тлевший в его груди последние месяцы, вдруг в один момент выгорел полностью и внутри остался только пепел. Никаких сомнений не оставалось. Единственное, что такое письмо могло значить, – что он был прав в своих страхах, у Насти кто-то был, и, чтобы избавиться от чувства вины, она предлагала ему считать их связь более недействительной, несуществующей. Это было ясно как день, и Волгушев даже испытал своего рода мрачное облегчение оттого, что все так мгновенно разрешилось. За какой-то десяток часов накапливавшиеся многие месяцы сердечные трудности разрешились полностью и до конца. Будь он менее измотан слишком долгим ожиданием ясности в отношении двух женщин разом, Волгушев, наверное, поплакав, дал бы себе время обдумать получше, что предпринять, но тут все забороло просто удовольствие человека, донесшего до квартиры тяжелую поклажу: надо прямо с порога бросить все на пол, а дальше пропади оно пропадом.