Волгушев на все это только неопределенно бекал и мекал, а вот Петрова, дослушав, громко сказала Дварфу: «Как же ты мне надоел», – и пошла переодеваться в праздничное. От выпитого ли, или от вида совершенно счастливого отца Петровой, с шутками прислуживавшего шумным гостям, или просто оттого, что Петрова все это время пыталась затолкать ему разутую ступню под брючину, Волгушев унесся в фантазии.
Ну что стоит ему, когда она вернется, поцеловать ее, допустим, просто в щеку? Ведь это будет даже приятно. Надо полагать, малиновская квартира и, глядишь, еще что-нибудь такого же плана станут его собственностью буквально через пару месяцев после такого поцелуя. Найдется ему и несложная работа у симпатичного тестя. Будет он в основном обсуждать с тестем старую фантастику (а заодно, наконец, и почитает ее нормально, впервые с пятого класса), поможет собрать хорошую библиотеку, а как бы за это будет получать зарплату, будто он менеджер международной компании. А когда работы много, ну удивительное ли дело, что муж видится с женой не так часто, как хотел бы? Волгушев был не большой знаток психологии мужчин за сорок, но тут уж и слепому было видно, что как только Петровой найдется муж, ее отец наконец сможет с чистой совестью ввести в новый дом молодую жену. От этого, уж конечно, и отношения с дочерью станут лучше: сейчас-то, кажется, мужчина и сам ей толком объяснить ситуацию не может, а сама она, понятно, в упор не видит, как ему мешает. Плохо ли дело – одним поцелуем, по сути, начать сразу две новые семьи?
Надо ведь признаться хотя бы самому себе, что никто и никогда не станет платить ему за то, что он по-настоящему умеет. Да и как назвать то, что он умеет? «Читать»? Вот уж глупее ничего сказать нельзя. «Понимать жизнь»? «Быть счастливым»? Это уже было, и даже в тот раз с деньгами к дураку никто не побежал. А вот быть зятем – это работа, за такое можно и приплатить. Ну что хорошего ждет Петрову с этими Дварфами? Пивной алкоголизм, самодиагностика гинекологических заболеваний, переезд в Чехию. А он отцу сохранит дочь и даже проследит, чтобы та закончила университет и нормально работала.
Доведенная до конца мысль сама себя тут же и разрушила. По-настоящему Волгушева увлекала в этой фантазии только роль отца Петровой, единственного, кто будет в безусловном выигрыше, как бы дело ни повернулось, будет ли его любимая дочь с ним, с Дварфом, да хоть с самим чертом, его любовь к ней все сделает осмысленным. Волгушеву тот может дать только деньги, никак не счастье.
Он вдруг вспомнил фотографии Зизико с женой в молодости. Какой обычный сюжет, какой простой сюжет. Что же сделаешь, что кто-то рождается с деньгами, а кому-то их вовек самому не раздобыть? Он вспомнил лицо Зизико в их первую встречу – налитое самодовольством, лоснящееся, глупое. Он вспомнил, как тот выглядел во вторую встречу – прижукнутый, опасливый, как будто бледный даже. «Бьет она его, что ли?» – вдруг подумал Волгушев. Да и ладно, если бьет. А если он вот так же сидит за столом на совещании каком-нибудь и вдруг уносится в мысли: «А как моя жизнь сложилась бы без этого брака? Если бы я уехал торговать машинами в Америку? Женился бы на той, на ком хотел…». Волгушев вдруг понял, из-за чего ему гадко даже думать все это, даже из сытого, праздного любопытства прикидывать возможные, чисто гипотетически варианты.
Когда он очнулся, разговор уже шел, кто в какую страну собирается уезжать: «Раз у меня есть идея путешествовать, – неуверенно говорил один подвыпивший студент, словно оглядывая в голове эту неизвестно откуда взявшуюся идею, – то, наверное, попробую пожить в Албании». Другой делился планом переезда в США: завербоваться в армию, по армейской квоте отслужив, пойти в полицию, а оттуда, получив необходимый стаж, перейти в пожарные, чтобы в итоге чуть за 40 выйти на пенсию и получать ее сразу за три госслужбы.
Вся эта деловитость находилась в самом разительном контрасте с внешностью говоривших. Все они были в теплых спортивных штанах и в байках, в жарко натопленном доме они нещадно потели и поминутно оттирали от пота красные лица. У всех были удивительные стрижки – в лучшем случае, просто плохие, сделанные, по-видимому, мамой дома, у одного был хвост до лопаток, у другого – такие длинные сальные лохмы, что можно было, не гадая, предположить, что он принципиально и уже много лет не стрижется, ну а мыть достаточно часто голову ленится. Несмотря на сильные запахи еды, в комнате, хоть она и была большой просторной залой, стоял густой запах пота, и добро бы только свежего.