Все, с кем я разговаривал или даже чьи разговоры слышал случайно, наполнились уверенностью, что Лукашенко не удержится. Он или проиграет выборы (хотя вроде бы все всегда знали, что цифры голосов он просто рисует), или улетит на вертолете из охваченного протестами города, или, во всяком случае, уйдет в отставку до Нового года. Я совсем пропустил момент, когда именно все набрались где-то таких твердых убеждений, и чувствовал себя, как в университете, когда вся группа откуда-то знает, что завтра ко второй паре, а я один, как дурак, помучавшись от нежелания так рано вставать, прихожу одновременно с ними, только виноватый и себя стыдящийся.
Под окном был митинг. Я вытащил на балкон кресло и читаю «Окаянные дни» под шум толпы у моих ног. Каждый год перед кинотеатром в сентябре-октябре разворачивается сезонный рынок и с утра из динамиков жарит радио с «полькой белорусской». Мысль, видимо, в том, что без рева музыки никто не станет покупать картошку на зиму. Теперь из этого же динамика гремит «Перемен» Цоя. Меня не раздражает, что мотивировать мои гражданские чувства пытаются ровно так же, как прежде пытались консьюмеристские, мне просто не нравится грохот.
Когда стемнело и все разошлись, под окнами ходит небольшой мужичок и с перерывами на пописать в кустах кричит: «Живе Беларусь». После каждого выкрика он делает паузу и прислушивается, не откликнется ли желающий поговорить. Говорить он хочет про то, что сейчас у нас идеальный момент бунтовать и скоро придут американцы, которые всем уволенным с заводов людям дадут денег. Наверное. Он пьян и выкрикивает свои мысли в случайном порядке то редким прохожим, то куда-то в окна. Когда находит наконец какую-то помятую бабоньку, то тушуется и зачем-то спрашивает:
– Была в казино?
– Не-ет.
– Мы сейчас как бы поставили все на зеро. Шанс выиграть – 1 к 36!
После этого разговор как-то сам собой утихает. Ночь такая нежная, что я остаюсь на балконе в одних трусах и просто сижу. Не зная, чем занять себя, от избытка чувств я при тусклом свете фонаря один за другим состригаю здорово отросшие ногти на ногах.
Дня через два после выборов я иду в магазин напротив «Риги», где все лето покупаю пакеты с вымытой сладкой морковкой. В парке в траве видны голые колени загорающих, а у самой дорожки – поваленные еще в июле, да так и не поднятые рамки ограждения с прошедшего тут большого митинга. Всю дорогу вокруг меня, то далеко, то близко гудят гудками машины, как будто весь город медленно вползает в колоссальную аварию. В сумерках я выхожу из магазина и вижу поверх голов других таких же зевак, что на перекрестке пробка. Машины гудят и еле двигаются. Через час выгуливающие собак жильцы окрестных домов станут кидаться камнями в прибывших разгонять пробку милиционеров, но я к тому моменту буду уже дома и узнаю эту историю только через пару дней, когда обратно включится интернет.
Староста моей группы после выпуска уже успела, как и все белорусские женщины, выйти за программиста и родила двойню. Она с весны с головой в политике и на любые, самые скромные вопросы отвечает чеканно: «Не обязательно в чем-то разбираться, чтобы видеть, что происходит». У нее машина, фотографии из отпуска за границей, но теперь она строчит кляузы в ЖЭСы. Кто-то написал, что если мотать дворников на ложные вызовы или по ерунде, то у них не хватит сил закрашивать революционные лозунги и рисунки. После выборов она и все остальные жены программистов облепили все школы страны листовками и своими аттестатами – это школьные учителя, оказывается, сфальсифицировали выборы.
Полчаса не мог попасть домой: по улице Богдановича медленно и вяло текла толпа улюлюкающих футбольных болельщиков. В интернете шутят, что их кричалка – «Живе белый гусь», и, надо сказать, что если не прислушиваться, то похоже. На бульваре у «Дома-доллара» ко мне подошел чистенький дедок и на литературном белорусском спросил, почему я не с остальными, не присоединяюсь к маршу.
– Так я русский, отец.
Дедок по-русски ответил «простите» и тут же отошел.
Каждые выходные погода стоит идеальная, но из дома выйти нельзя: в каких-то каналах толпам гуляющих постоянно придумывают новые маршруты, и никогда не знаешь, не придешь ли прямо к ним в колонну. Я выхожу прогуляться в сторону Цны, через частный сектор и дальше через поле пустыря – протестующие не ходят в парки. На улице совершенно пусто и тишина. Секонд на первом этаже закрыт в два часа дня: продавщицы – на гигантском митинге у стелы. Закрыт цветочный, в продуктовых никого нет, только скучают одна-две кассирши. Я беру слойку с творожной начинкой и «чудо-шоколад». Некоторые дома в частном секторе украшены трельяжем, по которому густо вьется лоза дикого минского винограда, что ли. В окнах нет бело-красно-белых флагов или листков с мелким почерком набранными распечатками претензий к государству. А может, и есть: за забором и шторами особо ничего не разглядишь.