Воевода задохнулся от бешенства, попытался встать, но его придавили сразу четверо.
— Да я вас! — заворчал Астли.
— К порядку! — накрыл зал грозный оклик Раткара.
Он кивнул Хатту, и тот звякнул в медный колокольчик. Домстолль начался. Придерживаясь одной рукой за подлокотник, Первосуд встал, отвесил поклон правителям, повернулся лицом к людям и поднял книгу к носу. Надтреснутый голос его эхом отозвался от высоких потолков:
— Астли, сына Другви рода Гудран, мы будем судить тебя сегодня в тяжком злодеянии, ибо ты обвиняешься в намеренном убийстве.
— Я никого не убивал, — зашипел Астли, перебивая его.
— Молчи, когда говорит Первосуд. Слово будет дано тебе в свое время.
Хатт продолжил:
— Сразу два свидетеля указывают на тебя и утверждают, следующее. Злоумышляя вовлечь Дом в раздор, свергнуть регента Дома Харси сына Росселя рода Эффорд и самому править вместо него, Астли обманом заманил его на Хаонитовы могилы в засаду…
Народ ахнул, заволновался, и Хатту пришлось говорить громче.
— …где разбойники по воле его перебили отряд князя до единого человека. Позже с помощью оных разбойников Астли намеревался силой захватить власть в столице и утвердить ее на всем севере! — закончил Хатт и уселся на место.
— Вранье! — вырвалось у княжны, хотя в таком шуме слова эти достигли только первых рядов.
Астли на пару мгновений задержал на ней взор, будто изумляясь, что есть еще у него союзники.
— Тише, девочка, — поднял палец Раткар.
Правое крыло собравшихся негодовало. Кое-кто не стеснялся выкрикивать оскорбления и непристойности, а иные, захлебываясь от нахлынувшей ярости, порывались добраться до лжеца и вырвать ему язык.
Ошеломленный Феор даже вскочил с места и грозно нахмурил брови, но Сафрид потянула его за рукав.
— Большей чуши я в жизни не слыхивал! — всплеснув руками, заворчал он и уселся снова.
Сам Астли не дрогнул. Полным холодного бешенства взглядом он неотрывно буравил Хатта, который продолжал выносить обвинение голосом праведным и напористым, стараясь разжечь огонь гнева у самых бесстрастных:
— Это он устроил жестокую и хладнокровную резню, а после попытался переложить вину на нынешнего светоча воли Шульда — регента Раткара, сына Урдара рода Эффорд! Он вызвался быть Преследователем, но лишь опозорил данную ему высокую власть, попытавшись сокрыть всякие доказательства своей причастности к гнусному убийству! Астли делал все возможное, чтобы направить преследование в неверную сторону, а после подговорил сварта по имени Данни, дабы тот бросил открытый вызов на поединок самому регенту! Однако огонь и звезды не терпят лжи, и невиновность Раткара была явлена!
— Кто поверит в эту… — начал было Астли, но несколько ударов дубинками по спине заставили его замолчать.
Вновь поднялся шум, и немало времени ушло на то, чтобы восстановить порядок.
Аммия едва удерживала в себе бурю возмущения. Великий воевода севера, грозный воин и защитник Дома Негаснущих Звезд был очернен, оболган, а тот, кто совершил все эти преступления, спокойно сидит в высоком кресле и судит его.
— Так предъяви же доказательства и развей наши сомнения, мастер Первосуд, ибо обвинения эти очень серьезны! — громко произнес Раткар.
Хатт отвесил чеканный поклон — более глубокий, чем те, которыми он одаривал Харси и даже Хаверона, — и махнул рукой стражникам у входа.
Двери снова отворились, на несколько мгновений наполнив середину зала светом, и взгляды перенеслись на фигуру непримечательного, низенького юноши в грязной стеганой куртке и овчинной шапке. Вид у того был напуганный, под глазом синяк, губа разбита. Он прихрамывал, пока стражник сопровождал его до возвышения. Ему, должно быть, тоже довелось посидеть в темном порубе на жидкой каше и воде.
— Назовись, — приказал Хатт, когда свидетелю поднесли свечу.
— Ротфрид, сын Тальма.
— Кем ты приходишься этому человеку? — Первосуд кивнул на Астли.
— Вестовым служу у него, — ответил Ротфрид, даже не повернувшись к Астли, и после скорбно добавил: — служил раньше.
— Давно ли?
— Поди три года уже.
— Перед битвой у Хаонитовых могил не отдавал ли он тебе странных распоряжений, не просил ли чего?
Вестовой закивал.
Аммия перевела взгляд на Астли. Воевода выпучил глаза на паренька, будто тот пытался оседлать корову, — должно быть, не ожидал, что именно Ротфрид первый оговорит его.